Александр Рыжков – Омут (страница 4)
— Не благодари. Если ты не переживешь эту ночь, завтра мужики сожгут твою избу вместе с тобой. Я им мешать не стану. Племя должно выжить.
Сумерки сгущались над Черным Яром стремительно, словно небо кто-то заливал чернилами. Рада сидела на полу в своей избе, забившись в самый дальний угол, спиной к печи. Двери и ставни были наглухо закрыты, щели заткнуты тряпками, а порог и подоконники густо посыпаны солью, смешанной с сушеной крапивой.
В избе горела единственная сальная свеча, отбрасывая на бревенчатые стены пляшущие, уродливые тени.
Время тянулось невыносимо медленно.
Сначала пришел холод. Он не проникал снаружи, он рождался внутри ее левой руки. Черные вены на запястье вздулись так, что, казалось, вот-вот прорвут кожу. Холод пополз вверх к плечу, сковывая мышцы, заставляя Раду стучать зубами. Она завернулась в две овчинные шубы, но это не помогало. Холод был потусторонним.
Затем начались звуки.
Звук падающих капель раздавался откуда-то сверху, с сухого потолка избы. Рада подняла голову. С крыши ничего не капало, но звук становился все громче, навязчивее. Он отдавался эхом в ее черепе.
Вскоре воздух в избе изменился. Исчез запах сушеных грибов и печной золы. Помещение наполнилось густым, удушливым зловонием гниющих водорослей, разложившейся рыбы и сырого ила. Запах был настолько плотным, что Раду чуть не вырвало.
Она зажмурилась, прижимая к груди обсидиановый нож. «Это морок. Это просто морок. Не верь воде», — твердила она про себя слова Жихаря.
Это был не ветер. Это был шепот. Десятки, сотни голосов, сливающихся в единый гул. Они доносились из-под половиц, из-за стен, струились из щелей.
Рада зажала уши руками, но голоса звучали прямо в ее мозгу. Метка на руке горела ледяным пламенем, дергая ее нервы, словно кукловод дергает за ниточки марионетку.
И тут среди какофонии мертвых голосов выделился один. Ясный, звонкий, до боли знакомый.
— Рада... Радочка... Помоги мне...
Милица.
Рада распахнула глаза. Свеча моргнула и погасла, погрузив избу в абсолютную темноту. Но темнота не была пустой.
— Мне так холодно, Рада... — голос Милицы доносился снаружи, прямо из-за входной двери. Заскрипели доски. Кто-то слабо, жалобно заскребся ногтями по дереву. — Белояр прогнал меня. Он испугался меня. Впусти... Пожалуйста, открой дверь. Я вырвалась. Я сбежала от него...
Сердце Рады болезненно сжалось. Разум кричал, что это ложь, что Милица на дне Омута, но инстинкт, человеческое сострадание рвались наружу.
— Милица? — дрожащим голосом спросила Рада в темноту.
— Да, это я... Мне больно, Рада. Вода жжет. Открой дверь, умоляю. Я больше не могу стоять. Я падаю...
Скрип ногтей по двери стал отчаянным.
Метка на левой руке дернулась с такой силой, что Раду швырнуло вперед. Неведомая сила подняла ее на ноги. Ее собственное тело перестало ей подчиняться. Левая рука, вытянутая вперед, потянула ее к выходу.
Шаг. Еще шаг.
«Стой! Не смей!» — мысленно кричала Рада, пытаясь упереться ногами в пол, но мышцы не слушались. Она шла, как лунатик.
Правая рука, в которой был зажат нож Жихаря, безвольно висела вдоль туловища.
Рада подошла к двери. Ее левая рука медленно потянулась к тяжелому деревянному засову.
— Да, Рада... Открой... Мы пойдем к реке вместе... — сладко проворковал голос Милицы за дверью.
Пальцы Рады легли на засов. В этот момент она посмотрела на щель между досками двери. Сквозь нее пробивался тусклый лунный свет. И в этой узкой полоске света она увидела глаз.
Он не был человеческим. Он был огромным, лишенным белка, с вертикальным зрачком, мерцающим жутким, холодным изумрудным светом. Глаз внимательно, не моргая, изучал ее. В нем плескалась бесконечная, чудовищная злоба и голод.
Это был чужой взгляд из-под воды. Взгляд Хозяина. Он стоял прямо за ее дверью.
Ужас, пронзивший Раду, был настолько первобытным, что разорвал паралич воли. Она резко вскинула правую руку и со всего размаху, не жалея сил, вонзила обсидиановый нож себе в левое предплечье, прямо в центр черных, пульсирующих вен.
Лезвие из вулканического стекла вошло в плоть.
Раздался звук, похожий на змеиное шипение. Из раны брызнула не красная, а черная, густая как смола кровь. Она зашипела, попадая на лезвие, испуская струйки зловонного пара.
Рада рухнула на колени, крича от разрывающей боли, но вместе с болью пришло освобождение. Пелена наваждения спала. Мертвые голоса в голове смолкли, превратившись в разочарованный вой.
За дверью раздался тяжелый, мокрый удар, от которого затряслись стены избы, а затем звук чего-то огромного, уползающего прочь, во тьму, в сторону реки.
Рада лежала на полу, тяжело дыша, баюкая кровоточащую руку. Обсидиановый нож торчал из предплечья, сдерживая распространение гнили. Боль была невыносимой, но она была живой. Человеческой.
Она поняла две вещи. Первая: магия Жихаря сработала, нож действительно мог причинить вред скверне. Вторая: Омут не остановится. Если она останется в деревне, следующей ночью Хозяин Вод не будет стучаться. Он снесет дверь вместе со стеной, и тогда погибнет не только она, но и весь Черный Яр.
Дожидаясь рассвета, Рада не сомкнула глаз. Она прислушивалась к завываниям ветра и шуму реки вдалеке. Когда первые, робкие лучи солнца пробились сквозь щели в ставнях, она поднялась. Лицо ее было бледным, как мел, но в глазах горела мрачная, непреклонная решимость.
Она вытащила нож из раны, наскоро перевязала ее чистой тряпкой и начала собираться. Ей не нужно было ничего, кроме теплой одежды, кремня и фляги с водой.
Путь был только один. Через лес. Туда, куда не ходил ни один человек. В Девью Топь. К Черному камню.
Глава 3
Утро занималось тяжело, словно небу было больно рожать новый рассвет. Сквозь щели в бревенчатых стенах избы пробивался серый, безрадостный свет. Черный Яр еще спал, оцепенелый от вчерашнего ужаса, укрытый густым, как овечья шерсть, туманом.
Рада скользнула за дверь бесшумно, как тень. На ней была плотная льняная рубаха, суконная понева и высокие кожаные поршни, туго перевязанные ремешками. На поясе висела холщовая сума с кремнем, щепоткой четверговой соли и черствым куском хлеба, который, она знала, вряд ли сможет проглотить. В правой руке она сжимала обсидиановый нож Жихаря. Левая рука, туго замотанная чистой тряпицей, пульсировала глухой, ноющей болью, но гниль, пустившая корни в ее венах, пока затаилась. Вулканическое стекло усмирило скверну, но Рада чувствовала: это лишь отсрочка. Стоит ей ослабнуть — и черные нити снова поползут к сердцу.
Она обошла центральную площадь стороной. Ей не нужно было прощание. В глазах односельчан она уже стала призраком, живым мертвецом, чья отсроченная кончина лишь подвергала опасности их собственные жизни. Человеческая природа жестока в своем стремлении выжить. Рада не винила их. Если бы она увидела на руке другой девки метку Хозяина Вод, возможно, она бы тоже отвела взгляд.
Выйдя за скрипучие северные ворота, которые охранял спящий, пьяный от страха и медовухи дозорный, девушка углубилась в лес.
Путь к Девьей Топи лежал через Старый Бор — древний, нетронутый топором лесной массив, где сосны подпирали небеса, а корни деревьев, толстые, как тела исполинских змей, выпирали из-под мшистой земли. Здесь не было троп. Сюда не ходили по грибы и ягоды. Лесники говорили, что в Старом Бору пространство изгибается, а время течет густо, как древесная смола.
Чем дальше Рада уходила от Черного Яра, тем сильнее менялся лес. Воздух становился тяжелым, влажным. Исчезли запахи хвои и смолы, уступив место удушливому аромату прелых листьев, грибниц и чего-то сладковато-тошнотворного, похожего на запах долго стоявшей в вазе воды. Деревья здесь были уродливыми, скрюченными, их ветви покрывали длинные, седые пряди лишайника, свисающие вниз, как волосы утопленниц.
Лес постепенно опускался в низину. Земля под ногами начала пружинить, чавкать. Появились первые лужи с черной, торфяной водой, в которой не отражалось небо.
Рада остановилась, тяжело дыша. Левая рука снова дала о себе знать: бинт намок от сочащейся черной сукровицы, а пальцы потеряли чувствительность, став ледяными. Но страшнее боли было то, что происходило в ее голове.
Тишина, до этого окружавшая ее, начала наполняться звуками.
Сначала это был лишь легкий шелест. Ветер, которого не было, вдруг коснулся верхушек деревьев. А затем впереди, там, где лес окончательно переходил в гиблое болото, Рада увидела их.
Заросли камыша.
Они стояли сплошной, непроницаемой стеной, высотой в два человеческих роста. Их жесткие, желто-зеленые стебли росли прямо из мутной, стоячей воды. Камыши тянулись на многие версты вправо и влево, образуя естественную, живую границу между лесом и самым сердцем Девьей Топи. И они шелестели.
Рада сглотнула вязкую слюну. В этом звуке не было ничего естественного. Стебли терлись друг о друга, создавая ритм. Это был зов. Древний, как сама Свирь, гипнотический шепот, заставляющий забыть о страхе и воле.
Ей нужно было пройти сквозь них. Это был единственный путь к Черному камню.
Девушка сделала шаг, и ее нога по щиколотку ушла в теплую, вязкую жижу. Вода здесь была не такой ледяной, как в Омуте. Она была парной, как свежая кровь, и пахла разложением.