Александр Рыжков – Омут (страница 14)

Его руки, еще недавно так нежно гладившие спину Рады, превратились в уродливые когтистые лапы, покрытые крупной, осклизлой чешуей. Он попытался оттолкнуть ее, попытался разорвать этот смертельный контакт. Его когти впились в ее правое плечо, раздирая кожу до крови.

Рада вскрикнула от боли, но не отступила ни на шаг. Она лишь крепче стиснула зубы и еще сильнее вжала его в себя, не позволяя ему вырваться с ее черной руки, пронзившей его грудь. Теперь уже она держала его в скользких объятиях, не давая ему уйти на спасительное дно.

— Нет! — булькающий рев демона прорвался сквозь бурлящую воду. Это был крик существа, которое заживо разлагается. — Моя река! Моя сила!

Его тело забилось в агонии. Волны вокруг них поднимались на высоту человеческого роста и с грохотом обрушивались вниз, поднимая со дна тучи ила. Вода приобрела запах тухлой рыбы, паленой шерсти и застарелой крови.

Проклятие Марены работало безотказно. Мертвая плоть руки Рады поглощала жизненную энергию речного бога, перерабатывая ее в серый пепел. Девушка чувствовала, как сквозь ее пальцы струится его распадающаяся суть. Это было отвратительно, мерзко, но вместе с тем в этом было какое-то дикое, жестокое торжество справедливости.

Хозяин Вод терял форму. Его ноги, скрытые под водой, слились в единый бесформенный хвост, который бешено колотил по дну, взбаламучивая песок. Его туловище, пронзенное ее проклятой рукой, начало разваливаться на куски гниющей тины и водорослей.

В последней, отчаянной попытке спастись, демон с невероятной силой отшатнулся назад.

Его тело с отвратительным чавкающим звуком сорвалось с левой руки Рады. Черные пальцы девушки, блестящие от его мерзкой крови, вышли из его груди, вырвав вместе с собой огромный кусок пульсирующей, серой слизи — то, что заменяло ему сердце.

Рада, не удержав равновесия от резкого толчка, упала на спину, скрывшись под кипящей водой.

Но она тут же вынырнула, отплевываясь от горькой, отравленной влаги, и тяжело опираясь на дно своей живой, правой рукой.

Хозяин Вод отступал.

Он превратился в чудовищную, разлагающуюся массу, возвышающуюся над водой на несколько саженей. У него больше не было лица, лишь зияющая, пульсирующая пасть, из которой вырывались стоны агонии. Из огромной дыры в его груди хлестал серый ядовитый пар.

Яд лишил его способности удерживать человеческий облик и отнял большую часть силы. Он был отравлен собственной стихией.

— Т-ты... проклятая тварь... — прохрипела разлагающаяся масса. Слов уже не было, лишь отголоски мыслей, передающиеся через вибрацию воды. — Ты отравила мои воды... Но река... река длинная. Я засну... я очищусь... Я вернусь за тобой!

С жутким, воющим звуком, от которого по спине Рады побежал липкий холод, останки Хозяина Вод рухнули в воду. Поднялась огромная, черная волна, обдавшая девушку с ног до головы.

Водоворот, образовавшийся на месте падения демона, с чудовищной силой закрутился, засасывая в себя гнилую воду, ил и пепел. Хозяин Вод уходил на самое дно своего Омута, забивался в самую глубокую подводную пещеру, чтобы там, во мраке и холоде, попытаться переварить яд и залечить раны. Марена была права: убить реку окончательно нельзя. Но Рада заставила его уснуть. На сотню лет, а может, и на триста.

Свирь бушевала еще несколько минут, а затем, словно лишившись своего сумасшедшего кукловода, начала стремительно успокаиваться. Бурление стихло. Грязный туман растаял под лучами кровавой луны.

Рада стояла по колено в воде, тяжело, со свистом втягивая ночной воздух в горящие легкие. Ее тело дрожало от невероятного напряжения и холода. Правое плечо кровоточило там, где когти демона оставили глубокие борозды.

Она посмотрела на свою левую руку. Черная, покрытая коркой могильной земли, она слабо дымилась. Яд сделал свое дело, но рука никуда не исчезла. Она навсегда останется с ней — напоминание о цене, которую пришлось заплатить за свободу.

Рада медленно, шатаясь от слабости, побрела к песчаному берегу. Вода, еще недавно казавшаяся такой густой и нежной, теперь была просто холодной, мутной жидкостью. Река стала обычной рекой. Магия покинула ее.

Выбравшись на песок, девушка рухнула на колени, а затем упала ничком, уткнувшись лицом во влажную землю. Она чувствовала, как бьется ее живое сердце. Она была жива. Израненная, проклятая, отравленная ядом и речной скверной, но жива.

Где-то там, выше по течению, в Черном Яре люди все еще жгли костры, ожидая конца света. Они не знали, что страшный бог, требовавший человеческих жертв, теперь сам корчится в агонии на дне реки. Они не знали, что та, кого они изгнали, кого прокляли и боялись, спасла их жизни ценой собственной человечности.

Рада перевернулась на спину и посмотрела на луну. Ее больше не волновала судьба деревни. Черный Яр остался в прошлой жизни.

Девушка поднялась, нашла на песке свою холщовую рубаху и медленно оделась, морщась от боли в разодранном плече. Черную руку она спрятала в длинный рукав.

Она не смотрела на реку. Ей больше не нужно было оборачиваться. Впереди ее ждал долгий путь.

Глава 9

Утро над Черным Яром занялось тихо, болезненно и уродливо. Серое, воспаленное небо неохотно исторгло из себя тусклый свет, обнажив перед измученными людьми картину чудовищного разорения. Но главное, что первыми осознали жители деревни, едва продрав глаза после бессонной, полной животного ужаса ночи, — это звенящая, мертвая тишина.

Свирь больше не ревела. Безумный, всепоглощающий гул взбесившейся воды, который последние несколько дней сводил людей с ума, заставляя затыкать уши воском и прятать плачущих детей в темных погребах, исчез.

Люди начали осторожно, словно побитые собаки, высовывать носы из своих изб, сгрудившихся на верхней улице, вокруг деревянной часовни. То, что они увидели внизу, заставило многих истово перекреститься, а других — сплюнуть через левое плечо, отгоняя нечистого.

Река отступила. Но она не просто вернулась в свое привычное русло. Свирь сжалась, усохла, обнажив десятки саженей пологого берега, который еще вчера был скрыт под бурлящими, черными волнами. Однако обнажившееся дно не радовало глаз привычным желтым песком или гладкой речной галькой. Весь берег, нижние заливные луга, покосившиеся заборы и гнилые венцы затопленных накануне домов были покрыты толстым, липким слоем серой, вонючей жижи.

Эта жижа не была обычной речной тиной. От нее исходил густой, тошнотворный смрад, в котором смешались запахи гниющей рыбы, паленой шерсти и застоявшейся могильной земли. На сером иле то тут, то там валялись раздутые, покрытые странными язвами тушки рыб, которых не успели склевать вороны, потому что даже вороны покинули Черный Яр этим утром, испугавшись смрада пустоши.

Староста Ратибор, седой, кряжистый мужик с пудовыми кулаками и жестким взглядом, стоял на пригорке, опираясь на резной посох. Вокруг него толпились мужики и бабы, кутаясь в рваные шали и тулупы, несмотря на поднимающуюся утреннюю духоту. Ратибор всю ночь молился старым богам, обещая им щедрые дары, лишь бы вода не дошла до его собственных, богатых амбаров.

— Ушла вода! — гулко, с хриплым облегчением произнес староста, вытирая пот со лба. — Говорил же я вам, что сработает! Принял Хозяин нашу жертву! Сожрал телку, подавился ее кровушкой, да и успокоился. Вернулся в свой Омут наложниц тискать. Расходитесь, люди добрые! Беда миновала!

Толпа ответила нестройным, гудящим вздохом. В голосах звучало облегчение, но оно было надломленным. Люди смотрели на свои изуродованные дворы, на поваленные заборы, на серую, пузырящуюся грязь, и радость застревала комом в пересохших горлах.

Вдруг толпа расступилась, пропуская высокого, широкоплечего парня. Это был Белояр.

Лучший охотник Черного Яра выглядел так, словно сам только что восстал из мертвых. Его льняная рубаха была разодрана на груди, глаза налились кровью от бессонницы и непролитых слез, а на скулах ходили желваки. В правой руке он судорожно, до побелевших костяшек, сжимал тяжелую медвежью рогатину с широким стальным наконечником. Он не спал с той самой купальской ночи, когда Омут забрал его невесту. Он бродил по берегу, как голодный волк, вглядываясь в черную воду, желая лишь одного — вонзить сталь в плоть чудовища.

— Чему радуешься, Ратибор? — голос Белояра прозвучал хрипло, как рык раненого зверя. Он подошел к старосте вплотную, не выказывая должного уважения. — Тому, что он нажрался и спать лег? А моя Милица? А те дворы, что он снес? Думаешь, корова его насытила? Эта тварь смеется над нами со дна!

— Остынь, охотник, — нахмурился Ратибор, делая полшага назад, потому что от Белояра исходила почти осязаемая, безумная ярость. — Твое горе велико, никто не спорит. Но деревня спасена. С рекой воевать — что с ветром драться. Копье твое тут не поможет.

— Я найду его лежбище, — прошипел Белояр, опуская острие рогатины к серой грязи. — Вода ушла. Теперь ядром на дно не утянет. Я пройду по этой грязи до самого Омута и выпотрошу его, если он еще смеет дышать.

— Слепец, — раздался скрипучий, каркающий голос.

Сквозь притихшую толпу просеменил Жихарь. Старый знахарь кутался в свой безразмерный балахон, пропахший сушеными травами. Его лицо, испещренное глубокими морщинами, походило на кору старого дуба. В отличие от остальных, он не смотрел ни на старосту, ни на обезумевшего от горя охотника. Его единственный зрячий глаз был прикован к серой кромке воды.