Александр Рыжков – Омут (страница 15)

Свирь была больной. Знахарь видел это так же ясно, как видел солнце в ясный день. Вода не струилась, она вяло перекатывалась, тяжелая и густая, словно в венах реки свернулась кровь. И этот запах... Жихарь шумно втянул воздух ноздрями. За запахом тухлятины крылось нечто иное. Резкий, мертвый дух сухой земли и змеиного яда. Дух пустоши.

«Рада... — тоскливо подумал старик. — Что же ты натворила, девочка? Ты не просто сбежала. Ты ударила его».

Опираясь на свою узловатую палку, Жихарь спустился с холма прямо к серой грязи.

— Эй, старый! — окликнул его Ратибор. — Куда поперся? Не видишь, там слякоть!

Жихарь не ответил. Он подошел к границе ила, опустился на колени, не обращая внимания на то, что грязь мгновенно пропитала его штаны. Старик зачерпнул горсть серой жижи. Она была ледяной, неестественно холодной для летнего утра, и больно пощипывала кожу на пальцах. Жихарь поднес ее к лицу. В серой массе мерцали мельчайшие черные крупинки, похожие на пепел.

— Отрава... — прошептал знахарь, с ужасом осознавая масштаб произошедшего.

Он резко поднялся и обернулся к толпе.

— Слушайте меня! — закричал Жихарь, потрясая перепачканной рукой. — Не смейте радоваться! Ваша корова тут ни при чем! Река больна! Кто-то влил в нее смерть!

Белояр сделал шаг вперед, его ноздри хищно раздувались. — О чем ты бормочешь, старик? Какая смерть? Тварь сдохла?

— Я не знаю, сдохла ли она, Белояр! — рявкнул в ответ Жихарь. — Но Хозяину Вод нанесли страшную рану. Эта грязь — не ил. Это гной реки. Это яд! Не смейте подходить к воде! Не поите скот! Не стирайте белье! Колодцами пользуйтесь, теми, что на верхней улице стоят!

Но страх в людях за ночь выгорел, уступив место раздражению и бытовым заботам. Жизнь брала свое. Ратибор махнул рукой, сплевывая под ноги.

— Совсем из ума выжил хрыч. Река — она и есть река! Вымоет всю дрянь за день, и снова чистая будет. Бабы! — староста повернулся к женщинам. — Чего встали? Идите разгребайте нижние дворы, пока эта дрянь на солнце не засохла в камень! Мужики, топоры берите, будем венцы подгнившие менять!

— Вы слепцы! — в отчаянии крикнул Жихарь, но толпа уже начала расходиться.

Белояр тоже отвернулся. Его не интересовали бредни старика про отравленную воду. Его интересовала только месть. Охотник закинул рогатину на плечо и тяжелым шагом направился к своему двору — точить ножи и готовить багры. Он не верил в магию, он верил в сталь.

Жихарь остался один на берегу, с ужасом глядя на черные, маслянистые разводы, покрывающие умирающую реку. Деревня, ослепленная спасением, спешила вернуться к нормальной жизни. И это слепое желание спокойствия должно было обойтись им очень, очень дорого.

К полудню солнце все-таки прорвало плотные облака, и Черный Яр превратился в зловонную парную баню. Серая грязь на нижних улицах начала подсыхать, покрываться коркой и трескаться, источая еще более удушливый запах гнили.

Зоряна, дочь мельника, сидела на крыльце своего крепкого дома, расположенного на самом верху холма, и раздраженно расчесывала свои длинные, светлые волосы костяным гребнем. Она была первой красавицей в деревне. Круглолицая, румяная, с большими голубыми глазами и крутыми бедрами. До того, как река взбесилась, к ней сватались сыновья самых зажиточных дворов.

Зоряна терпеть не могла Раду. Ей, как и многим, было завидно, что парни тайно заглядывались на угловатую, темноволосую дикарку с ее странным, пронизывающим взглядом. Когда выяснилось, что Рада отмечена речным демоном, Зоряна была в числе тех, кто громче всех радовался ее изгнанию. «Туда ей и дорога, ведьме проклятой», — думала тогда красавица, примеряя перед медным зеркальцем новые ленты.

Теперь Рады не было, река успокоилась, и жизнь должна была наладиться. Парни снова должны были смотреть только на нее. Но была одна проблема.

В деревне катастрофически не хватало чистой воды.

Нижние колодцы были затоплены и забиты тухлой жижей. Верхние, из-за наплыва людей, быстро вычерпали до самого песчаного дна. Нужно было ждать до вечера, пока они снова наполнятся, а Зоряне нестерпимо хотелось смыть с себя липкий пот страха и пыль бессонной ночи. Ей нужно было вымыть волосы, чтобы вечером выйти на улицу нарядной — она знала, что Васятка, сын кузнеца, будет сегодня помогать чинить изгородь неподалеку.

Из дома вышла мать Зоряны, дородная женщина с покрасневшим от жары лицом, неся в руках два пустых деревянных ведра на коромысле.

— Зорянка, хватит космы чесать, — устало вздохнула мать. — Иди к реке. В колодцах муть одна, песок скрипит. Сходи к Плакучей Иве, там всегда ключи со дна бьют, вода чистая, холодная. Принеси хоть на похлебку да умыться.

Зоряна капризно сморщила нос. — Так Жихарь же орал дурниной на площади, чтоб к воде не лезли. Отрава там, говорит. Дядька Ратибор ругался, а Жихарь всё одно свое заладил.

— Тьфу на него! — отмахнулась мать, впихивая коромысло в руки дочери. — Безумный он старик. Ратибор вон уже велел скотину к нижнему броду гонять, кони пьют и не дохнут пока. Река ушла, осталась грязь. Ты в грязь не лезь. Иди по камушкам, по корням. Там, где поглубже, там и зачерпни. Давай, девка, живо! Не сидеть же нам немытыми, как свиньи в хлеву.

Спорить с матерью было бесполезно — у той рука была тяжелая. Зоряна нехотя поднялась, поправила льняной сарафан, повесила коромысло на плечо и, взяв ведра, неспешным, покачивающимся шагом направилась вниз, к реке.

Дорога вела через заброшенные огороды. Чем ниже она спускалась, тем тяжелее становился воздух. Зоряна старалась не дышать глубоко, затыкая нос краешком расшитого платка. Под ее кожаными поршнями захрустела высохшая корка серого ила.

Плакучая Ива росла на небольшом мысе, далеко в стороне от бродов, где обычно бабы стирали белье. Это было тихое, уединенное место. Корни старого, исполинского дерева уходили глубоко в воду, образуя естественный деревянный помост, нависший над рекой.

Спустившись к мысу, Зоряна остановилась. По спине пробежал неприятный холодок, несмотря на жару.

Здесь было слишком тихо. Не пели птицы, обычно гнездящиеся в густых ветвях ивы. Не стрекотали кузнечики в высокой траве. Не было слышно даже обычного журчания воды на перекатах. Свирь была похожа на густой, темный кисель, медленно текущий в неизвестность.

Серая муть у берега здесь немного рассеялась, но вода оставалась темной, непрозрачной, с маслянистыми разводами на поверхности.

Зоряна вдруг вспомнила жуткие сказки о маках, о водяных, о Хозяине Вод, который забирает красивых девушек в свой подводный дворец. Она вспомнила Милицу, которую так и не нашли.

«Глупости, — одернула себя девушка, встряхивая головой. — Староста сказал, демон нажрался коровой. Он спит на дне. А я только водицы наберу и назад».

Она ступила на толстый, скользкий корень ивы, осторожно балансируя, чтобы не испачкать обувь в серой грязи, покрывающей берег. Дерево под ее весом тихо скрипнуло.

Зоряна подошла к самому краю, туда, где ветви ивы касались черной воды, образуя зеленый шатер. Она сняла с коромысла одно ведро, нагнулась и погрузила его в реку.

Ведро наполнилось с неестественным, тяжелым хлюпаньем. Вода была ледяной. Холод мгновенно обжег пальцы девушки даже через толстую деревянную ручку. Зоряна вытащила бадью и со стуком поставила ее рядом с собой на корень. Вода в ней казалась почти черной, от нее поднимался легкий, сероватый, дурно пахнущий парок.

«Господи, воняет-то как тухлятиной... Мать убьет за такую воду», — поморщилась девушка, собираясь зачерпнуть второе ведро.

Она снова нагнулась, опершись свободной рукой о корень. Ее красивое лицо оказалось в полуметре от гладкой, маслянистой поверхности Свири. Зоряна машинально посмотрела в воду, ожидая увидеть свое отражение — румяные щеки, светлые пряди, поправить выбившуюся ленту.

Но отражения не было.

Вода под ее лицом вдруг помутнела, словно со дна стремительно поднялось облако ила. А затем в этой густой мути начало проступать... нечто.

Зоряна замерла, не в силах оторвать взгляд. Ее девичий разум, воспитанный на легендах, ожидал увидеть прекрасное, бледное лицо Хозяина Вод, о котором шептались бабки. Ожидал услышать чарующий шепот, зовущий на дно. Она даже на секунду подумала, что достаточно красива, чтобы речной бог выбрал ее, а не эту дикарку Раду.

Но то, что поднималось из глубины, не имело ничего общего с древним, величественным божеством из сказок.

Это был кусок изуродованной, разлагающейся плоти.

Сквозь темную воду проступили очертания огромной, бесформенной массы, покрытой зеленоватой слизью, серой гнилью и клочьями обгоревших водорослей. Масса судорожно пульсировала, вздрагивала, словно от невыносимой, жгучей боли. На том месте, где должно было быть лицо, зияла лишь неровная, пульсирующая щель, усеянная обломками прозрачных зубов, окруженная наростами, похожими на гигантские, сочащиеся черной кровью пиявки.

Зоряна хотела закричать. Она широко открыла рот, ее легкие наполнились воздухом, но крик застрял в горле, превратившись в жалкий сип. Первобытный, парализующий ужас сковал ее тело. Она не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд от этой хтонической мерзости, отравленной ядом пустоши.

Из пульсирующей, гниющей массы молниеносно вырвалась конечность. Это не была рука человека или изящная лапа речного духа. Это была толстая, уродливая культя, покрытая не блестящей чешуей, а болезненными, кровоточащими струпьями и длинными, костяными шипами. Пальцы, соединенные толстой серой перепонкой, оканчивались изогнутыми, почерневшими когтями.