Александр Рубцов – Проклятая (страница 10)

- Тяжело с ней?

- А вы сами как думаете?

- С чего вы взяли, что я дал ей снотворное?

- Она не спит уже несколько дней.

- Она вырубилась, как только я начал ее осматривать.

В дверь постучали. С разрешения доктора в комнату вошли два санитара. Не поздоровавшись, они прошли внутрь. Один из них толкал перед собой инвалидное кресло.

- Может, поделитесь со мной? - спросил Сергей в недоумении.

- Мы ее госпитализируем.

- У нее что-то нашли? Что с ней?

- Нашли, нашли... Нам следует об этом поговорить. Дайте парням увезти ее.

Парни схватили безвольное тело старухи и пересадили в кресло. При этом мать даже не проснулась. Ее глаза слегка приоткрылись, и в прорезе можно было увидеть расчерченные капиллярами белки. Она чмокнула губами и склонила голову набок. Сергей проводил их взглядом и посмотрел на доктора, который так и продолжал барабанить пальцами по столу.

Сергею вдруг стало ясно, к чему клонит врач. Он раскрыл рот сначала от удивления, а потом просто не зная, что сказать. Врач сверлил его своими, как ему казалось, умными глазами и считал себя хозяином сложившегося положения.

- Скажите, как вы относитесь к матери? - спросил он.

- Мне кажется, что я знаю, к чему вы ведете, - Сергею не хотелось корчить из себя умника и водить зазнайку за нос даже для того, чтобы поставить его на место. Поэтому он просто выложил карты на стол. А что? Скрывать ему было нечего. Да и не перед кем.

- Тогда вы должны понимать мои опасения.

- Вы считаете, что я не кормлю ее и не даю ей спать?

- Когда вы ввели ее сюда, я ни о чем не подумал. Но стоило вам выйти, как старушка расслабилась и чуть не уснула. Представляете? Моментально! То есть глаза начали слипаться от усталости, - его саркастический тон начал выводить Сергея из себя.

- Что дальше-то? - в тон ему спросил он. - Она съела ваш бутерброд?

- Я думаю, что она не отказалась бы. Но ее накормят в палате.

- Это пустой разговор. Зачем мне приводить ее сюда, если я морю ее голодом?

- Чтобы изобразить бурную деятельность.

- Вы знаете, это переходит все границы. Вы меня не знаете и вообще суете нос не в свое дело. Я работаю по десять часов в день, шесть дней в неделю. Потом прихожу домой, чищу сарай, поливаю огород. Потом захожу домой и ухаживаю за парализованной матерью. И так уже несколько лет. Ваши мнимые версии мне не интересны. Я знаю, что она и так умирает. Поэтому мне незачем брать грех на душу. И привел я ее к вам, чтобы вы помогли мне. Потому, что если так и дальше пойдет, то я и сам полезу в петлю.

- Тише, человече! Спокойно. Я вам сказал, что думаю. Я пошлю соответствующее письмо в органы, и вас поставят на учет. И если ваша мать чудесным образом начнет тут выздоравливать - в чем я почти на сто процентов уверен - я лично не спущу с вас глаз.

- Я искренне рад вашей заботе, - Сергей выдавил улыбку. - Серьезно. Я бы хотел, чтоб таких врачей, как вы, было побольше. Но это не тот случай. Я не пытался довести свою мать. Поэтому можете спокойно делать все, что посчитаете нужным. Препятствовать я вам не стану. А теперь мне нужно идти, если вы не против. Дайте мне номер палаты, куда ее определят.

Сергей вышел из больницы и вздохнул с облегчением. От усталости его колени то и дело подкашивались. Он направился в сторону вокзала искать попутку.

Из головы не выходила теория этого доктора Ватсона из больницы. Вот тебе на! Сыщик, твою мать! Он сплюнул. Знай этот доктор, что говорили о его матери после исчезновения отца, он бы еще больше убедился в своей правоте и назвал бы свою версию как-то так: "яблоко от яблони недалеко падает". Мать никогда не пыталась кого-либо переубедить в обратном. Иногда Сергею казалось, что ей нравится то, что люди о ней думают. Вот только Сергей сам видел отца живого после его внезапного "исчезновения". Он попытался не думать о прошлом, но воспоминания твердо засели в голове и сейчас не давали ему покоя.

То, что отец изменился, Сергей заметил первым. Отец ушел в себя. Если раньше он был практически всегда веселым и разговорчивым, то в последнее время с него трудно было вытянуть слово и щипцами. Это был высокий грузный мужчина с некрасивыми чертами. Макушка его уже начала редеть, но волосы по бокам продолжали весело торчать в стороны. В детстве Аня любила заплетать их в косички, и отец никогда не был против. Он всегда носил одну из своих белых маек, которых в его шкафу было не менее пятнадцати штук, вытянутые в коленях штаны, называемые в народе "трениками" и клетчатую рубашку. От него всегда пахло потом, но запах этот не казался Сергею противным. Это был просто запах. Ничем не хуже запаха старого ковра, если прислонить нос совсем близко, или запаха картофеля, который достали из сырого подвала.

Перед тем, как он ушел в себя, Сергей с легкостью находил темы для разговоров. Темы интересные восьмилетнему мальчику: "Пап, а кто главней майор или председатель?" Или же: "Пап, а когда мы пойдем на рыбалку?" Темы исчерпались, когда отец стал агрессивным. Злобное бурчание, а иногда и вовсе яростные крики прекратили бесконечный поток глупых детских вопросов. Ане, этой подлизе, удавалось найти с ним общий язык. Вспоминая сейчас, как Аня сидела у него на коленях, щипала за складки на животе, ворошила волосы и целовала в небритую щеку, Сергей чувствовал стыд за отца. Когда сестра спрыгивала с его колен, Сергей замечал выпуклость с внутренней стороны бедра отца. Когда дело заходило уж вовсе далеко, то появлялся запах. Тошнотворный запах, который, проникая тонкими тягучими струйками сквозь ноздри, давил на горла ребенка.

Продолжалось это довольно долго. В то время Сергей не придавал этому большого значения. По большому счету ведь "ничего не происходило". После "посиделок" с подлизой-Аней отец оставался на стуле еще несколько минут, пока его стояк не проходил. Потом он вставал и уходил в сарай или дровник, где оставался долгое время. Мать ничего не замечала. А может просто боялась признаться себе в том, что ее муж тайком лапает дочь, а потом дрочит в сарае или деревянном туалете на заднем дворе.

Что произошло потом для Сергея оставалось загадкой и по сей день. Однажды Аня подошла к матери в слезах. Мать под предлогом похода в магазин увела ее из дома. Отец, видимо, почуяв неладное, ушел из дома, оставив Сергея одного. Вскоре вернулись Аня и мать. У последней были опухшие от слез глаза. Она забежала в сарай, схватила топор и направилась в дом. Сергею понадобилось битых пятнадцать минут, чтобы объяснить, что отца нет дома. Мать с криками заставила Сергея быстро собирать свои вещи и они уехали в соседнюю деревню к бабушке (тогда она еще была жива).

Они провели у бабушки неделю. Сергея тогда больше волновало, что ему теперь всю жизнь придется есть борщ из кислой капусты каждый день, чем положение дел в семье. Да и что могло волновать десятилетнего ребенка, который вполне уверен в том, что все будет хорошо, по крайней мере, у него. В конце этой злополучной недели Аня увидела отца в окно и быстро спряталась за шкаф в спальне бабушки. Сейчас Сергей понимал, что она боялась наказания за то, что она пожаловалась, а не того, что мог сделать с ней отец, идя на поводу своих грязных желаний. Сергей собирался выскочить на улицу, но бабушка удержала его.

Как говорили позже жители деревни, отца и мать видели вместе идущими к лесу. Кто-то говорил, что под полой фуфайки она прятала обрез; кто-то говорил о ноже. Суть в том, что после этого никто больше не видел отца Сергея и Ани. Кто-то неравнодушный позвонил в органы, и какое-то время семья Романовых находилась под наблюдением. В доме появлялись незнакомые мужчины в форме или строгих костюмах и разговаривали с матерью. В итоге они уходили не с чем. Да и с чем бы они ушли, если отец и вправду был жив.

При следующей их встрече Сергею уже было за двадцать. Старик пришел просить прощения. Он похудел, покрылся язвами и от него воняло грязным потом, перегаром и запущенными зубами. Если бы он был трезвым, то ответ Сергея мог быть бы другим, но в то мгновение ничего кроме ярости в нем не было. Он прогнал старика и запретил показываться ему на глаза. Позже, прочитав о смерти мужчины в районном центре, Сергей жалел о своем решении. Старик знал, что умрет, поэтому и приходил. Оказалось, что он посещал и Аню. Правда та напоила его чаем и сказала, что простила. "А что? - сказала она Сергею по телефону. - Старику это нужно было. По нему было видно, что он умирает. И потом эта история с ним не зашла так далеко, как могла бы зайти. Кто знает? Может быть, он бы смог одуматься еще тогда?"

История грустная и страшная, но не единственная в своем роде. Может даже и обыденная. Но, как бы то ни было, мать после исчезновения отца начали за глаза называть душегубкой. "Вон идет, стерва! Хоть бы глаза опустила. Совсем бога не боится," - говорили о ней. Мать никого ни в чем не переубеждала. Когда она слегла и пролежала уже год в болезни, шептали, что она ведьма и помереть не может, потому что единственная наследница ее, Анька сбежала и передать дар некому.

Даже сейчас, спустя столько лет, люди побаивались подходить к дому, стоящему на пути к котловану. "Избушку на курьих ножках", охраняющую вход в лес. Скорей всего, думал Сергей, сейчас у них особо много разговоров на эту тему. "Извела животных. Довела сына. Видать, и вправду помирает и пока знания не передаст, будет горе в доме".