Александр Романов – На земле непокоренной (страница 32)
— Проехали. Могила не могила, команда была. Метель вот только… — отвечал Веселов, смущенно переступая с ноги на ногу.
Таким и был коммунист Дмитрий Веселов, немногословный в описании своих боевых дел, но смелый и отважный.
Позже мы узнали и подробности этого необычного рейда. Группа Веселова проехала в тыл по следам первой. Разведчики на передовой знали отдельные «щелки» в обороне противника, несмотря на то, что гитлеровцы на большом протяжении фронта насыпали снежный бруствер высотой до двух метров. Подобно китайской стене тянулся он на несколько километров. Днем в бинокль можно было рассмотреть большое количество отверстий в снежном бруствере, замаскированных белой марлей. По ночам наша артразведка засекала вспышки огневых точек врага и наносила их на карту… В некоторых местах бруствер был разрушен. По следам своих предшественников и переехали ночью линию фронта веселовцы. К утру они разыскали в лесу своих однополчан у бочки со спиртом. Смельчаки прятались в шалаше. Они подвыпили, но не унывали: выехать назад сразу им не удалось. Между лесом и передовой двое суток не прекращалось большое движение фашистских войск.
Днем, отправившись в разведку, Веселов с Павкиным заметили подводу с двумя немцами на лесной дороге. Без особого труда смельчаки сняли короткой очередью ездовых, засыпали их снегом. Забрав трофеи и коня, ночью поехали обратно. Погода разгулялась: бушевала вьюга. Проехав около пятнадцати километров, кони уткнулись в снежную преграду. После недолгих поисков нащупали какой-то ход, обложенный с обеих сторон снежными стенами. Пошли по нему, изготовив автоматы. Наконец наткнулись на дверь в бревенчатой стене, закрытую соломенным матом. Ворвались в бункер. На столе — лампа, на тесных нарах спят двое. В это время из отверстия в потолке по лестнице стал спускаться какой-то немец. Очередью из автомата прикончили его и спящих. Лестница вела на крышу бункера, а там на небольшой площадке у снежной амбразуры стоял пулемет. Так в пятистах метрах от нашей передовой отважные смельчаки уничтожили гарнизон бункера и захватили трофеи. А через полчаса они были уже у своих.
Мы не любили вспоминать об этом случае, так как все же пришлось нам отвечать перед Военным Советом армии. Видимо, кто-то доложил об этом с передовой.
В ПАРТИЗАНСКОМ КРАЕ
Итак, кольцо партизанской блокады совместно с вооруженным восстанием населения ликвидировало последние гарнизоны врага в районе нашей дислокации. Ко дню разукрупнения бригада насчитывала двадцать пять партизанских отрядов численностью около 3 000 человек. В бригаде было двадцать орудий разного калибра.
Всю агитационно-массовую и организаторскую работу на этой территории направляли три подпольных райкома партии: Россонский, Дриссенский и Освейский. Правда, были эти райкомы не совсем подпольные: очень часто они при поддержке партизан действовали открыто, все время в неразрывной связи с населением. Я думаю, что и фашисты чувствовали не раз на собственной шкуре силу и мощь гнева народа, ведомого родной Коммунистической партией.
…Мы едем по большаку на Россоны, по-новому смотрим на освобожденные нами места, беседуем с населением, стараясь узнать поскорее, как воспринимают люди все вихри происходящих событий. Вот и районный центр. Хорошо сохранившееся местечко, но только запущенное во время немецкого хозяйничанья. В центре — окопы и проволочные заграждения, две виселицы, могилы расстрелянных. По решению райкома партии работает комиссия по расследованию злодеяний, совершенных оккупантами.
Заходим в столовую. Обедаем, будто в довоенное время. Свежие щи, жареное мясо с гарниром. Опрятно одетые девушки с пистолетами на боку сервируют стол, подают обед. Сидеть на настоящих стульях и кушать с настоящей тарелки вилкой с ножом — все это кажется даже непривычным. Но осваиваешься очень быстро, так же, как и привыкаешь быстро ко сну под крышей в постели и без сапог. Все посетители вооружены, обедают, уходят, куда-то спешат. На прощание — благодарят немногословно. Кассы нет. Своеобразный военный коммунизм. Говорили, что райком уже занял свое помещение. В здании райисполкома — штаб только что образованной Россонской партизанской бригады. Организовали гостиницу, восстанавливаются паровая мельница и пекарня.
Тут же, в столовой, я неожиданно услыхал чей-то тревожный вопрос:
— И чего это фронтовики от нас уходят? Трудно нам будет без них.
А командир вновь созданного комсомольского партизанского отряда Степан Голубев, бывший командир отважной подрывной группы, прямо обратился ко мне:
— Товарищ комиссар! Возьмите мой отряд к себе в бригаду!
— Нельзя, брат, — отвечаю.
— А что, если мы к вам перейдем? — обращается уже другая группа партизан.
Пришлось разъяснять.
— Нельзя, товарищи, этого делать. Вы принимали присягу партизана, которая обязывает не только быть верным отечеству, но и безупречно дисциплинированным. Партия приказала нам разукрупнить бригаду на четыре соединения. Следовательно, самовольный переход из одного отряда в другой — это нарушение воинской дисциплины и граничит с дезертирством. В этом районе отрядов стало слишком много, надо рассредоточиваться, чтобы усилить и участить удары по врагу. Так что многим из вас, товарищи, придется уйти в другие районы.
— Оно-то так. Да и здесь, наверно, работы хватит. Фашисты не примирятся с потерей такой большой территории, — говорили партизаны.
— Ничего, если надо будет, мы сможем всегда объединиться.
Отвечая так, я, конечно, не мог знать, что впереди у нас еще двадцать один месяц тревожной партизанской жизни… А партизаны наседали с самыми разнообразными вопросами, показывая свою озабоченность судьбой и всей Родины, и своего края. Они говорили и о том, что патроны на исходе, и что надо помочь населению убрать и обмолотить хлеб, надежно спрятать его, чтобы не достался врагу, и выдвигали ряд конкретных предложений по подготовке к зиме…
Рассматриваем захваченные документы. Альбом с фотографиями и краткими описаниями нашего оружия. «Пушка Костикова», — перевел Борис Львович Айзенберг подпись к одной иллюстрации. Что это? Это и была, как мы потом узнали, наша «катюша», которую впервые довелось увидеть вот сейчас в немецкой книжке. Следующий документ: земельный «закон», подписанный каким-то генералом. Кое-что мы отобрали для отправки за линию фронта. Попадались и газетки, изданные на русском и ломаном белорусском языке в Минске, Пскове, Смоленске, Витебске. Статьи и заметки в этих газетках подписаны какими-то «дядями Митями» и «тетями Феклами». Многие «статьи» без подписей. Одна газета жаловалась на карикатуры, помещаемые в советской прессе на Гитлера и его свору, называя это «непорядочностью» и «безуспешной попыткой оклеветать фюрера». Сплошь и рядом беспримерное бахвальство о «победах германского оружия». Некоторые материалы поданы с такой злобой, что невольно разоблачали и хозяев газеток, и авторов статей. В одном из номеров я прочел:
«Красные партизаны — это двуногое зверье, остервенелое, головорезно-отважное, преступное. Они сами ищут боя, и каждый из них — политрук».
Вот до чего, оказывается, дошли гитлеровцы в своей бессильной злобе!
Что ж, раз враг давал нам такую характеристику, значит, мы поработали на славу! Я впоследствии зачитывал эту выдержку из газетки партизанам, и мы гордились тем, что с доблестью вносили свой посильный вклад в общее дело борьбы за свободу и независимость нашей Родины.
Из Россон едем в Клястицы. На дорогах — необычное оживление. В ту и другую сторону следовали подводы фуражиров, группы и целые отряды партизан, переходящие на новые места дислокации или направляющиеся на задание.
В Клястицах — праздничное оживление. И здесь показалось, что война окончена, что сейчас — хорошее мирное время. Все от мала до велика валят туда, где когда-то была школа-десятилетка. Все принарядились ради такого случая, даже старики и старушки.
Проскочила мимо нас и стайка девушек, улыбнулись светлой улыбкой и тут же скрылись: видно, торопились, боясь опоздать.
А у нас как-то тепло и радостно стало сразу на душе. Даже сами удивились: неужто обыкновенный девичий взгляд с влажной веселой искоркой так может взволновать наши молодые и горячие сердца? Повеяло какой-то особой нежностью и задушевностью родной стороны. Вспомнились лирические строки поэта:
И только сейчас я понял, как мы нуждались тогда в теплом, ласковом взгляде, слове, нам не хватало каких-то простых человеческих чувств, нам, которым ежедневно приходилось идти в бой во имя самого лучшего и светлого на земле.
Родина! Мы раньше как-то не ощущали и не представляли полностью великого значения этого слова. Все вокруг казалось обыкновенным, само собой разумеющимся. А вот пришла пора тяжелого лихолетья — и все преобразилось, все как бы по особому прояснилось в глазах, чувствах, рассудке. До боли в сердце стали близкими и родными поля, перелески, деревни, города, люди. Беда родной земли стала личной бедой каждого, и каждый почувствовал, что его личное горе — горе всей Отчизны. И Родина была для каждого вдвойне, втройне дороже…