Александр Романов – На земле непокоренной (страница 33)
Школа до отказа набита населением и партизанами отряда имени Щорса. Петр Миронович Машеров открывает митинг. На стене зала, как бы образуя вязь тюремных переплетов, паучит свастика — немое напоминание о том, что совсем недавно здесь хозяйничали фашисты. Свастика как-то давила на меня, и когда пришла очередь мне выступать, я начал так:
— Товарищи! Паучья свастика немецкого фашизма тюремной решеткой заковывает повсюду советских людей, готовя им средневековое рабство и неволю. Но на фронтах и здесь, в тылу немецкой армии, поднялись силы, которые начинают решительно уничтожать оккупантов…
Зал притих, будто в нем никого и не было. Я волновался. Не каждый может выступать вот так, экспромтом, да еще перед такой огромной аудиторией. Но на меня так приветливо смотрели горячие глаза простых людей! Волнение постепенно унялось. Я рассказал о том, как активными действиями партизан и населения была освобождена большая территория.
После митинга скамьи и топорной работы немецкие табуреты были сложены в угол. Освободилась прекрасная площадка для танцев. Не всегда увидишь такое, где с каждой парой плясала, кувыркаясь на плече, партизанская винтовка. Не хотелось уходить с танцев и всеобщего веселья, но пришлось: надо было устраиваться на ночлег.
Петр Машеров предложил штабу разместиться в деревне Ровное Поле. Об этом просили и сами ровнопольские жители, обещая окружить партизан вниманием и заботой. Предложение Машерова приняли.
Суховатый, вытянувшийся за последнее время, в потертой кожаной куртке, Петр Миронович Машеров казался еще выше. Я заметил, что он чем-то глубоко опечален. Рассказывая о ликвидации Клястицкого гарнизона, Машеров поведал мне, что в Россонах немцы расстреляли его мать, жену Петровского, мать, отца и двух сестер Езутова, а также много родственников других партизан. Во время последних боев в отряде имени Щорса погибло шесть человек: всеобщие любимцы братья Гигилевы, разведчик Борис Руба, пулеметчик Иван Малахов, командир отделения Григорий Синовец и боец Николай Волков.
Произошло это на шоссе Клястицы — Полоцк. Группа шла в разведку. Узнав, что гарнизон целиком драпанул в Полоцк, шестерка отважных увлеклась преследованием врага в открытую по шоссе. Партизаны обстреливали хвост колонны. Гитлеровцы выслали засаду, и шестерка оказалась в ловушке. В неравном бою партизаны погибли как настоящие герои.
Здесь же, в Клястицах, к нам прибыло пополнение. В числе новичков дочери председателя местного колхоза Максима Буланова — учительницы Татьяна и Надежда. Они и пригласили нас к своему отцу.
«Беспартийный коммунист», как его звали односельчане, Максим Васильевич Буланов, встретил нас радушно. Он все время, с первых же дней войны, жил в Клястицах вместе с семьей, всячески помогая партизанам.
Максим Буланов рассказал, что большую работу по подготовке перехода Юховичского и Клястицкого полицейских гарнизонов на сторону партизан проделал врач Борис Глазман. Случайно познакомившись с семьей Булановых, он стал часто заходить к ним. Вначале через переводчика разговаривал на чистейшем немецком языке. Глазман дал понять Буланову, что стремится связаться с партизанами. Опасаясь провокации, естественно, все Булановы отвечали на вопросы Глазмана отрицательно, и в отсутствие переводчика они не раз отпускали в адрес «любопытного немца» крепкие русские выражения. Ко всеобщему удивлению, Глазман вскоре также свободно заговорил по-русски. Когда ему поверили, тайн между ним и семьей Булановых уже не было. Татьяна и Надежда связали Глазмана с отрядом имени Щорса и с отрядом Сергея. Вскоре и произошла уже известная нам операция.
Впоследствии врач Глазман, пожелав работать в нашей действующей армии, улетел за линию фронта.
Мы долго сидели в этот вечер в хате Максима Васильевича Буланова, пользуясь таким любезным гостеприимством хозяина. Разговор затянулся. Уже не только мы одни были гостями этого замечательного человека. В хату запросто заходили щорсовцы да и знакомые хозяину партизаны других отрядов. Люди тянулись в этот небольшой домик, быть может, еще и потому, что все хорошо знали двух учительниц — дочерей Максима Буланова — Татьяну и Надежду. Группа учителей — ветераны-щорсовцы и дочери Буланова — устроилась в соседней комнате за маленький столиком, что-то оживленно обсуждая. Заглянул я и туда, прислушиваясь к их совсем не на партизанские темы беседе…
Вдруг Петр Машеров вскочил:
— Нина!
В дверях комнаты стояла, утирая слезы, девушка. Она порывисто бросилась к Петру Мироновичу, прижалась к нему, уронив голову на грудь. Машеров всячески старался успокоить ее. Наконец, с трудом сдерживая рыдания, девушка проговорила:
— Я ничего не знаю… Меня перевели в полоцкую тюрьму. Удалось бежать оттуда… А в Россонах мы сидели вместе в одной камере с вашей мамой…
В комнате установилась напряженная тишина.
А Нина с трудом продолжала:
— Она, ваша мама, ну просто герой. Она и нам прибавила силы. «Держись!» — так говорила мне все время. А эти ироды проклятые над ней больше всех издевались. На допросах она держалась стойко, все выпытывали у нее, где вы, но она ничего не сказала. А в камере часто о вас вспоминала, улыбалась тогда… Так и светилось ее лицо: «Как хорошо, что мой Петр на верном пути…»
Уже потом Машеров мне рассказал, что это была Нина Сергеевна Шалаева, тоже учительница, которую вместе с Таней Симоненко арестовали фашисты сразу же после ухода подпольной группы в лес.
С великой радостью я познакомился с учителями — членами Россонской подпольной группы. Ведь именно о них писал тогда неизвестный мне автор найденного на марше дневника. Разговорился я в тот вечер также с Виктором Езутовым, партизаном маленького роста, лет восемнадцати — двадцати, о котором его «коллеги» в шутку говорили: «Виктор у нас все вниз растет». Рассказал я Езутову и о дневнике, спросил между прочим:
— А где ваш тот «директор»?
Виктор познакомил меня с симпатичным молодым человеком почти такого же роста, как и он сам.
— Владимир Александрович, — представился тот.
Так вот я и встретился с «таинственным» автором дневника…
— Записи свои в тылу врага терять не полагается, — говорил я ему дружеским тоном. — Как бы беды потом не случилось…
— Но ведь дневник попал в надежные руки, — отшучивался он. — Да и события пишем теперь пулеметным огнем, а не карандашом — точней получается!
Учителя… Люди самой мирной профессии собрались в тот вечер в хате Максима Буланова, но у каждого — винтовка или автомат, а в карманах — гранаты, патроны… Впоследствии мне не раз приходилось видеть их в бою. Не щадя своей жизни, самоотверженно дрались они всегда в первых рядах, своим личным примером увлекая молодежь — вчерашних старшеклассников. А в короткие перерывы между боями каждый из них мечтал как можно поскорее вернуться к любимому благородному делу…
От Москвы на запад широким зеленым поясом тянутся древние смоленские и великолукские леса. А за этими лесами, дальше, до самого Балтийского моря, расступаясь под натиском человека, давая ему приют, растекаются новые ручьи в разные стороны, кружат перелесками сухого или украшенного листвой хвойного бора, зеленой канвою обходят поднятые над болотцами, холмистые, не очень-то плодородные поля, глядятся, любуясь красотой, в зеркало многочисленных озер и рек.
На берегах Западной Двины, на стыке разноязычных территорий издревле селятся люди, ничем не отличающиеся от своих соседей, братьев по судьбе, люди, которые славятся широтой человеческой натуры, трогательным гостеприимством и участью к проходящему путнику или обиженному судьбой человеку, но которые упрямы в своей жгучей ненависти к каждому, кто посмеет их обидеть, осквернить их чувства, посмеяться над образом жизни или традицией.
Курганы захоронений тевтонов, могилы французских солдат в Придвинье и на Мядельщине, сплошные траншеи окопов первой мировой войны, народные сказания, передающиеся из поколения в поколение, хранят память о горьком былом полочан, об их ратных делах.
А в последние два десятка лет перед этой войной по-новому засияло солнце над древней Полоцкой землей. Своя власть принесла и плодородие и достаток. Жизнь приобрела особый смысл. Люди строили города и заводы, учились сами и посылали своих детей на большие дела в Полоцк, Минск, Ленинград, Москву, а потом гордились ими…
Среди лесов Придвинья, раскинувшихся до самого Себежа, в междуречье Свольны и Нищи, окруженная голубыми озерами северо-запада Полотчины, приютилась деревня Ровное Поле. Тесная улочка аккуратно застроена хатками. Конец деревни упирается в опушку леса, а по сторонам раскинулись гладкие, как аэродром, поля. На отшибе с одной стороны — кладбище, с другой — баня.
В Ровном Поле и разместился штаб бригады вместе с партизанским отрядом имени Щорса. Другие отряды перебазировались на север к Себежскому району, который нам предстояло «освоить».
Андрея Петракова вызвали в Центральный штаб партизанского движения. До его возвращения нам было приказано вести всестороннюю разведку, совершая рейды по тылам и диверсии на коммуникациях врага.
За короткое время партизанские отряды имени Щорса, имени Котовского вместе с группами автоматчиков совершили несколько рейдов по Себежскому району, изучая обстановку, разгоняя полицейских и нападая из засад на оккупантов. Тщательно были разведаны подходы к железной дороге Рига — Москва. Эта важная коммуникация усиленно охранялась.