Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 62)

Заключительный труд Мисимы – тетралогия «Море изобилия» (1965–1971 гг.) – рассказывает о жизни юриста Сигэкуни Хонды: в первом романе – он студент юридического факультета, в четвёртом – уважаемый судья на пенсии. Но рассказ о чьей-то вымышленной жизни лишь повод: помимо истории самого Хонды, там показана трагическая история Японии в ХХ столетии.

25 ноября 1970 года, поставив точку в последнем предложении четвёртого романа, Мисима совершает то, к чему долго готовился. Он со своими людьми едет в штаб Сил Самообороны, где у него была назначена встреча со знакомым генералом, и в процессе беседы захватывает его в плен. Ему пытаются помешать, но куда там: мастер фехтования Мисима легко отбивается от растерянных солдат. Затем он приказывает генералу собрать всех людей на плацу, выходит на балкон в красивом мундире, с белоснежной повязкой хачимаки на лбу (такие надевали камикадзэ, одним из которых он так и не стал), освещённый солнцем, – и обращается к ним с речью.

В ней он, прибегая к классической японской метафоре, говорит, что лучше «разбиться, будучи яшмой, чем выжить, став черепицей», и призывает молодых ребят, если в них есть ещё боевой дух и уважение к своей стране, взять мечи и покончить с собой, а не покорно наблюдать, во что превращается Япония. Его воззвание не встретило энтузиазма: в ответ ему раздались крики типа «Придурок!» и «Отпусти нашего генерала!» Тогда он вернулся в комнату, грустно констатировал: «Они меня даже не слушали», – снял мундир и обнажил меч.

Мисима совершил сэппуку по всем правилам (недаром он подробно описывал этот ритуал в повести «Патриотизм»), даже написал кровью иероглиф на белом листе бумаги. Его кайсяку[84] от волнения не смог отрубить голову одним точным ударом, и его товарищ вырвал у него меч и завершил дело, избавив великого писателя от предсмертных мучений.

Пока Мисима преодолевал себя и безуспешно противостоял превращению отчаянной боевой Японии в сытую и спокойную западную страну, его ровесник Абэ Кобо гораздо спокойнее относился к окружающей действительности. Он во многом стоял у истоков японского авангарда – как в литературе, так и в других направлениях: фантазия и реальность в его произведениях переплетаются крайне странным образом. В «Женщине в песках» (1962 г.) школьный учитель из Токио оказывается в глубокой песочной яме с женщиной и в итоге остаётся там жить, в «Чужом лице» (1964 г.) химик с изуродованным лицом делает маску и затем страдает от раздвоения личности, в «Записках кенгуру» (1977 г.) главный герой обнаруживает, что у него из ног начинает прорастать дайкон.

Мисима Юкио произносит речь на балконе здания штаба Сил Самообороны непосредственно перед совершением сэппуку. 25 ноября 1970 г.

Кроме того, Абэ был одним из первых японцев, кто имел дома и начал использовать синтезатор – когда тот ещё не был популярен так, как сейчас. Будучи большим поклонником Pink Floyd, он сам экспериментировал, записывал и сэмплировал звуки из телепередач, а получившиеся треки использовал в своих театральных постановках. Вдобавок к творческим талантам он был ещё и инженером: в начале 1980-х годов запатентовал цепь противоскольжения, которую легко надевать на колёса автомобиля, даже не используя домкрат. За неё он получил серебряную медаль на международной выставке изобретателей.

Через год после смерти Абэ Кобо, в 1994 году Нобелевский комитет присуждает ещё одну премию по литературе писателю японского происхождения. Им стал Оэ Кэндзабуро (1935–2023 гг.), наш выдающийся современник, награждённый за создание «воображаемого мира, в котором реальность и миф объединены и образуют тревожную картину сегодняшних человеческих затруднений».

«Человеческие затруднения» действительно волновали писателя с самого начала его литературного пути, и его активная гражданская и общественная позиция была не менее известна, чем его произведения. Он выступал за права чернокожих в США, за освобождение Окинавы от американской оккупации, протестовал против военных действий Франции в Алжире и ядерных испытаний. На почве своих политических взглядов он разошёлся с ультраправым радикалом Мисимой, который поначалу очень тепло отнёсся к его творчеству.

Большую известность Оэ принёс роман-антиутопия «Объяли меня воды до души моей» (1973 г.), в котором отец и его пятилетний умственно отсталый сын, говорящий с трудом, зато различающий голоса птиц, уходят жить в убежище вдали от цивилизации. В лесу рядом с ними подростки создают штаб революционной организации «Союз свободных мореплавателей», и в итоге отец и сын вместе с ними вступают в вооружённое столкновение с полицией. Этот роман читается ещё более пронзительно, если учитывать, что у Оэ и его жены в 1963 году родился сын Хикари с повреждением головного мозга, впоследствии перенёсший не одну операцию. Но и другие его произведения («Записки пинчраннера» (1976 г.), «Игры современников» (1979 г.)) заслуживают не меньшего внимания.

В 1994 году ему за литературные заслуги присуждают императорский Орден Культуры, но Оэ от него отказывается, объясняя своё решение непринятием института императорской власти. Однако присуждённую в том же году Нобелевскую премию писатель принял. Название его нобелевской лекции содержало отсылку к его предшественнику Кавабате – «Многосмысленностью Японии рождённый». В ней он размышляет о том, какую Японию он видит вокруг себя и как сложно ему иногда себя в ней находить:

Оэ Кэндзабуро. 2012 г.

«По моим наблюдениям, спустя сто двадцать лет после открытия страны и начала модернизации, сегодняшняя Япония находится как бы между двумя полюсами многосмысленности. И я как писатель живу, чувствуя, что эти полюса отпечатались во мне, словно глубокие рубцы… Я – один из писателей, стремящихся создавать серьёзные литературные произведения, противостоящие тем романам, которые всего лишь удовлетворяют запросам потребителей культуры».

Возможно, с этим осознанием важности собственной миссии связано то, что хотя незадолго до вручения ему Нобелевской премии он обещал, что не будет писать романы, а обратится к другой литературной форме, это обещание он так и не выполнил.

Можно было бы закончить эту главу рассмотрением творчества Мураками Харуки, но автор предостерегает себя от этого и сознательно избегает. При всём уважении к этому автору, который снискал большую славу за пределами Японии (и, кажется, особенно большую – в России), он представляется скорее феноменом мировой литературы, нежели японским писателем, проявляющим в своём творчестве отчётливо национальные черты.

К тому же, кроме него в современной японской литературе есть имена, в неменьшей степени заслуживающие упоминания (включая его однофамильца Мураками Рю, Хигасино Кэйго, Хоси Синъичи, Каваками Хироми, Морими Томихико и многих других, не таких известных) – земля японская не оскудевает писателями и поэтами. По большому счастью, наша земля не оскудевает пока и знатоками японского языка, которые берут на себя этот удивительный труд – превращать иероглифические знаки в кириллицу, а японские мысли – в русские слова. Им за это – огромная благодарность и низкий поклон, поскольку они своим кропотливым трудом помогают приблизить к нам такую далёкую и загадочную японскую литературную традицию.

В книжных магазинах сегодня можно встретить самые разные произведения японской литературы, и рекомендации тут делать сложно, поскольку, как говорят японцы, дзюнин тоиро (十人十色, буквально «десять людей – десять цветов»): каждый видит по-разному и имеет разные вкусы.

Поэтому совет в заключение этой главы будет только один: читать. Это занятие ещё никогда и никого не подводило.

Глава 6

Стать цветком

Цветы сердец людей, живущих в мире, во власти бренности — их смутен облик и изменчив цвет.

Наверное, не всем об этом известно, но Япония – одна из самых театральных культур в мире, и японский театр неслучайно заслуживает отдельной главы, поскольку связывает классическую древнюю культуру и современные массовые развлечения, столь любимые жителями страны. Театральные традиции тут настолько гармонично вплелись в современность, что это не всегда заметно, но если приглядеться, становится видно: театр лежит в основе очень многих феноменов современной Японии.

Театральные представления служили тут испокон веков самой главной задаче – общаться с богами, радовать их и веселиться вместе с ними. Сакральный и божественный бэкграунд переводит эту традицию из простого скоморошества и развлечения публики в область ритуалов и обрядов, направленных на процветание общества и страны. И хотя японский театр прошёл огромный путь от первых храмовых представлений до артхаусной современности, многие древние и архаичные элементы были заботливо сохранены, чтобы современный зритель мог и сегодня при желании представить себя где-то далеко от этого пространства и времени.

Да, не все эти элементы сегодня так же понятны, как столетия назад, да и сами японцы на этих традиционных представлениях скорее всего будут недоумевать и, как и мы, восхищаться чем-то непонятным и далёким от их жизни, но, кажется, это не так уж и важно. Следует помнить, что форма в Японии зачастую ценилась не меньше (а иногда, может, даже больше), чем содержание; в связи с этим иногда кажется, что понимать этот театр – это не главная задача, а дополнительная и поэтому куда более сложная.