Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 60)
В последние годы жизни поэт страдал от сильных болей в животе и скончался от болезни. Его последним стихотворением считается:
Ещё один знаменитый
Это тоже прекрасно иллюстрирует силу простых слов в хокку: невозможно представить, чтобы кто-то из поэтов древности использовал улитку в качестве поэтического образа, и при этом совершенно очевидно, что именно она делает это трёхстишие запоминающимся и находящим отклик у читателей спустя столетия.
Впрочем, кроме улитки в стихотворениях Исса встречаются самые разные животные и насекомые. Их несомненно отличает то, что они немного детские, какие-то несерьёзные, как будто поэт слегка смеётся над тем жанром, в котором творит.
И потом вдруг звучит настоящий голос взрослого человека, у которого на руках умер любимый отец, похоронившего любимую жену и пятерых детей (единственная дочь, продолжившая род поэта, родилась уже после его смерти):
Третий поэт, о котором неизменно упоминают в связи с этим жанром, – Ёса Бусон (1716–1783 гг.). Как и Мацуо Басё, живший за сто лет до него, Бусон много странствовал и писал путевые заметки. Впрочем, в отличие от своего учителя (хотя они жили в разные столетия, влияние Басё на Бусона невозможно отрицать), Бусон путешествовал в молодом возрасте, а в 45 лет женился, обосновался в Киото и стал преподавать стихосложение.
Пусть несколько стихотворений Бусона расскажут о нём лучше, чем это могли бы сделать беспристрастные факты его биографии:
Читать хокку одновременно и очень просто, и очень сложно. Просто – поскольку это быстрый и лёгкий для восприятия жанр: можно открыть сборник стихов на первой попавшейся странице, немного полистать и закрыть, всего за несколько секунд познакомившись с несколькими отдельными произведениями. Наверное, это самый короткий жанр в мировой литературе.
Сложно, в общем, по той же причине: этот жанр – интуитивный и не очень привычен западному читателю, выросшему на аналитическом чтении. Тут нет долгих описаний и размеренного повествования, подводящего к определённой мысли. Есть лишь одно мгновение, запечатлённое в строчках, и то чувство, которое испытывал тогда автор. И поскольку время, когда эти строки были написаны, удаляется от нас всё дальше с каждым днём, почувствовать это мгновение так, как его чувствовал поэт, становится всё сложнее.
Зато удовольствие от чтения, когда это вдруг удаётся, гораздо сильнее, чем от тысяч слов и десятков прочитанных страниц. Психологи могли бы назвать это инсайтом – внезапным осознанием или нахождением решения сложной и нерешаемой задачи (которое на самом деле не внезапно, а является результатом бессознательной мыслительной деятельности), буддисты сравнивают с достижением сатори – того самого ощущения, когда «у ведра проламывается дно»: понимание происходит не аналитически, а на каком-то другом уровне, не выразимом словами. Когда и на каком стихотворении это вдруг случится – сложно предсказать, но этот литературный опыт того безусловно стоит.
А потом, как известно, случилась реставрация Мэйдзи: Япония открывается миру, а её общество претерпевает невероятные изменения – в быту, психологии и общественной жизни. И словно камертон, улавливающий эти изменения, появляются писатели, которые не могут оставаться равнодушными к тому, что видят вокруг.
Одним из них был Нацумэ Сосэки: долгое время он был изображён на одной из самых ходовых в Японии банкнот – 1000 иен, пока его не потеснил на этом месте врач-микробиолог Ногучи Хидэо.
Нацумэ специализировался на английской литературе и после учёбы в Токийском университете стажировался в Лондоне: новое время предоставляло писателям возможности, о которых могли только мечтать их предшественники. После возвращения в Японию он стал работать в газете «Асахи симбун», а в 38 лет выпускает свой дебютный сатирический роман «Ваш слуга кот» (1905 г.), где ведёт повествование от лица кошки, живущей в доме учителя и весьма скептично комментирующей японский быт, оказавшийся под сильным европейским влиянием.
Несмотря на успех этого произведения, настоящей вершиной творчества Нацумэ принято считать его трилогию «Сансиро», «Затем», «Врата»[80] (1908–1910 гг.). Хотя сам автор не обозначал эти произведения как трилогию, и общими героями они тоже не связаны, их принято считать единым произведением.
Это в определённом смысле та «взрослая» западная литература, к которой мы привыкли. По масштабности и психологичности её можно считать соразмерной произведениям классической русской литературы – неслучайно сам писатель говорил о своей духовной близости с Фёдором Достоевским, а литературный кружок, куда он входил, назывался «Сиракаба-ха» («Берёза»)[81].
Близким другом Сосэки, с которым они познакомились ещё в студенчестве, был поэт Масаока Сики, которого называют «последним патриархом хайку». Эта характеристика вполне справедлива: за всю историю жанра по-настоящему стали известны лишь четверо мастеров, и Сики был последним из них.
Нужно помнить: в годы его учёбы в университете классическая поэзия в трёхстишиях и пятистишиях стала считаться чем-то устаревшим и неинтересным, японское общество рвалось к европейским веяниям и новым формам. Сики же вернулся к поэзии хайку, делая её более адекватной новому времени и объясняя её прелести своим современникам. Собственно, именно ему приписывается создание самого слова «хайку».
Его основная идея была в том, что хайку не должно передавать эмоции, а лишь описывать то, что видит поэт: в столь лаконичной форме безучастное на первый взгляд описание – более мощный инструмент, нежели рассказ о чувствах. И это не ограничивает поэта, а наоборот, открывает перед ним новые возможности. По словам Сики, хайку вмещает в себя весь мир: «бушующий океан, землетрясения, тайфуны, небо и звёзды – всю землю с высочайшими вершинами и глубочайшими морскими впадинами».
Можно считать, что это он положил начало традиции литературной критики в Японии, развенчивая в своих статьях сакральность фигуры Басё и отдавая предпочтение описательному стилю Бусона:
В его собственных стихах звучит печальное ожидание скорой неизбежной смерти: в двадцать два года он заболел чахоткой и страдал от кровохаркания. В последние годы жизни он почти ослеп, провёл их прикованным к постели и скончался от туберкулёза в тридцать пять лет.
В эпоху Мэйдзи в Японию хлынула литература из разных стран, и её переводчики нередко становились знаменитыми японскими писателями, перенимая у западной литературы новые темы и приёмы и перенося их в своё творчество. Одним из примеров – Мори Огаи, военный врач, принимавший участие в Русско-японской войне и дослужившийся до звания генерал-лейтенанта. Ещё в юности Мори стажировался в Германии, где и увлёкся литературой; он перевёл на японский язык Г. Х. Андерсена и познакомил японцев с европейской критикой и поэтикой. Впрочем, популярность ему принесли не переводы, а повесть «Дикий гусь» написанная под влиянием европейского романтизма.
Приятно и то, что особой любовью у читающей публики того времени пользовались русские писатели. Феномен популярности русской литературы в Японии вообще очень любопытен и позволяет говорить о той глубинной культурной связи между нашими народами, которая не так заметна в последнее время, будучи заслонённой политическими конфликтами.
Когда японские читатели познакомились с «Записками охотника» Ивана Тургенева, они сперва подумали, что это писал японец – настолько внимательно и с любовью была описана там природа. Гоголевские «Записки сумасшедшего» тут называли изящным примером дзуйхицу. «Капитанскую дочку» Александра Пушкина издали с очень японским названием: «Сердце цветка и думы бабочки. Удивительные вести из России». А «Война и мир» Льва Толстого в японской версии стала называться «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Последний крах кровавых битв в Северной Европе».
Лев Толстой вообще стал для многих своих японских современников настоящей звездой, легендой и примером для подражания. Мыслитель Токутоми Рока даже приезжал к Толстому в Ясную Поляну в 1906 году, незадолго до смерти писателя, чтобы набраться у него мудрости. Эта встреча оказала на него большое влияние. По возвращении в Японию он передал своё имение в дар Токио, переехал в деревню и старался жить «по-толстовски», отказавшись от слуг и богатств. Но что-то пошло не по плану: он постепенно снова обрастает достатком и, в осознании, сколь далёк он от величины Льва Николаевича, в 1913 году пишет повесть «Бормотания земляного червя», в которой описывает свой не слишком успешный «толстовский» путь.