Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 59)

Первый автор предлагает начало:

Киритаку мо ари        Я хочу резать, киритаку мо наси.       Но и не хочу резать.

И два варианта продолжения – от двух разных авторов.

Вариант 1:

Саяканару            Свет луны цуки о какусэру    Скрывает от меня хана но эда           Ветка с цветами.

Вариант 2:

Доробō о                          Поймал вора, тораэтэ мирэба             Пригляделся, — вагако нари                      А это мой сын.

В первую очередь, хайкай был важен тем, что освободил поэтический язык от излишней серьёзности и формальности. Теперь можно было писать как угодно и о чём угодно, а это является важной особенностью жанра, балансирующего на тонкой грани между комическим и щемящим сердце. Ещё великий Басё говорил, что «ценность поэзии хайкай в том, что она исправляет простые слова. Мы не должны быть невнимательны к простым вещам».

В какой-то момент эти два разных, но похожих жанра начали сходиться: по мере того, как это развлечение становится всё более народным, серьёзность рэнга сдвигается ближе к легкомысленному хайкай, и это стало определяющим моментом для формирования отдельного жанра трёхстиший.

В XVII столетии были созданы уже все предпосылки для того, чтобы освободить классическую поэтическую форму от ненужных двух строчек цукэку и создать более лаконичный вариант. Всё меньше облекалось в слова, всё больше воображалось и произносилось в голове – при этом у каждого своё. Если раньше эта поэзия была диалогом, то теперь автор как будто придумывает лишь начало, а домыслить возможное продолжение он предлагает самому читателю. Та важность предположения в японской культуре, о которой говорилось выше, проявляет себя в хокку самым очевидным образом.

Следует объяснить и существование двух вариантов названия – хокку и хайку. Оба эти слова – об одном и том же, просто хокку – это вступительные строчки в вака, а хайку – поэзия в стиле хайкай. Первое стало использоваться раньше, чем появилось второе, но какое слово выбрать – читатель вправе решать сам.

На первый взгляд может показаться, что в хокку слишком мало слогов: всего лишь семнадцать. Стандартная танка строится по принципу 5-7-5-7-7, её первые три строчки 5-7-5 и становятся хокку. Это ещё более удивительно, если вспомнить, что в японском языке всего лишь 50 слогов: получается, мы имеем дело с ограниченным набором возможных сочетаний, и сам язык мешает развернуться.

Однако в руках настоящего мастера меча опасным оружием может стать и короткий нож; подобно этому в руках настоящего мастера слова эта сверхкороткая форма становится совершенным орудием поэтической выразительности. В хокку поэты эпохи Эдо выражали все свои мысли и чувства, наблюдения и переживания, описывали то, что видели вокруг, смеялись над забавным, задумывались о серьёзном и говорили о вечном. В этих стихах запечатлены не только мысли поэтов, но и вся Япония того времени – «изменчивого мира», где повод для радости нужно было находить там, где раньше видели повод для грусти.

Поэтому было бы неправильно считать хокку серьёзной поэ-зией, которая должна заставить читателя задуматься и растрогаться. Едва ли, например, приведённое ниже трёхстишие преследует эти цели:

Громко пукнув, Лошадь подбросила кверху Светлячка.

В то же время эта лаконичная форма способна не только веселить, но и пробуждать грустные мысли, высказывать за читателя то, о чём он думал, но не мог правильно сформулировать, – и теперь для этого нашлись слова:

Новогодние ели. Как короткий сон, Тридцать лет прошло.

Лаконичность жанра предполагает различные варианты интерпретации одного и того же образа, даже классические стихотворения скрывают множественные варианты трактовок. Вот, например, знаменитое стихотворение Мацуо Басё про лягушку:

Фуру икэ я                           Старый пруд, Кавадзу тобикому             Прыгнула в воду лягушка. Мидзу но ото                     Всплеск в тишине.

Перевод Веры Марковой настолько каноничен, что даже неловко говорить о нюансах и неточностях. Но хокку – такая штука, что лучше всё-таки немного покопаться в значениях. Очень важный нюанс: в японском языке нет грамматической категории числа, то есть любой объект в единственном и во множественном числе будет звучать одинаково. Обычно всё определяет контекст, но в данном случае поэт его никак не обозначил.

Лягушка – существо весьма социальное: гораздо чаще можно встретить квакающих в унисон лягушек, нежели одну одинокую. Таким образом, есть основания предполагать, что поэт пишет о том, как лягушки прыгают в воду. Кроме того, на русский язык последняя строчка переведена совершенно не дословно. В оригинале: «мидзу но ото» (水の音 «звук воды») там отсутствуют и всплеск, и тишина – они являются фантазией переводчика. «Звук воды» – всё же гораздо более широкое понятие, которое может означать в том числе и громкий звук от того, что лягушки начали прыгать в воду.

На самом деле, разумеется, нельзя утверждать, что Басё имел в виду множество лягушек: их количество так и останется для нас загадкой. Важнее то, что японский текст оставляет читателю варианты для различных интерпретаций, в то время как переводчики должны выбирать один из двух разных образов. Справедливости ради, следует отметить, что подавляющее большинство переводов на мировые языки предлагают читателю образ одинокой лягушки. Одно из немногих исключений, что характерно, это перевод Лафкадио Хёрна, американца, жившего в Японии в конце XIX века и по сути открывшего эту страну западному читателю. Но он жил в другое время и в гораздо более пасторальной Японии, чем та, которую знаем мы.

Впрочем, Басё скорее всего и хотел оставить некую загадку и варианты для разных трактовок. Тут важно вспомнить корни этой поэзии: «связанные строки» рэнга. Трёхстишие хокку – это вступительная часть, за ней должно следовать продолжение из двух строчек – заключительная цукэку. Таким образом, именно следующему участнику нужно было своим продолжением решить дилемму и завершить образ.

Лафкадио Хёрн. Фотография из книги «Жизнь и письма Лафкадио Хёрна». 1906 г. Нью-Йоркская публичная библиотека, Нью-Йорк, США

Похожая история и в стихотворении про одинокого ворона на ветке:

Карээда ни карасу но томарикэри аки но курэ. На голой ветке ворон сидит одиноко. Осенний вечер.

Совершенно неизвестно, сколько воронов сидит на ветке, и теперь вы тоже об этом знаете.

Басё – вообще фигура исключительная. Есть в японской истории несколько гениев, которые обогатили своим творчеством мировую литературу, и этот человек несомненно один из них. Родившись в небогатой семье в горной провинции Ига и потеряв в 13 лет отца, он увлекался каллиграфией и поэзией хайкай и состоял на службе у знатного самурая, который разделял с ним это увлечение. В 28 лет он перебрался в столицу, где получил возможность учиться у великих поэтов своего времени. Именно в сочетании их разных стилей он и выработал свой собственный.

Какое-то время он даже успел поработать чиновником, но потом ему это наскучило, и он стал жить в простой хижине, которую ему подарил один из учеников. У этой хижины он посадил банановое дерево – басё, в честь которого и взял свой знаменитый псевдоним. Деньги он зарабатывал обучением искусству поэзии – и постепенно снискал большую славу среди горожан.

Когда в столице в 1682 году вспыхнул огромный пожар, в нём сгорела хижина поэта, а сам он чудом остался в живых. В следующем году он строит новую хижину и, как и прежде, сажает около неё банан, но что-то для него словно безвозвратно поменялось, и прежним он никогда не станет.

Кацусика Хокусай. Портрет Мацуо Басё. XVIII–XIX вв.

Ещё через год, в возрасте 40 лет, он взял котомку, положил туда флейту, чётки, бумагу и тушечницу – и пошёл куда глаза глядят. Так он ходил десять лет, до своей смерти в 1694 году. Именно в странствиях и были созданы его величайшие (если к такому умышленно простому жанру вообще применимо это слово) стихотворения. Во многих из них можно услышать обычного японского путешественника, который ночует в поле и с утра до вечера ходит, наблюдает и превращает увиденное в хайку:

Холод пробрал в пути. У птичьего пугала, что ли, В долг попросить рукава? Как свищет ветер осенний! Тогда лишь поймёте мои стихи, Когда заночуете в поле. Тихая лунная ночь… Слышно, как в глубине каштана Ядрышко гложет червяк.

Поскольку он был не только поэтом, но и учителем поэзии, сохранились некоторые его наставления начинающим поэтам. Их он учил тому, что «стихи должны быть подобны ветке ивы, на которую проливается лёгкий дождь, и она слегка колышется на ветру». Ключевыми чертами хорошей поэзии, говорил он, являются изменчивость и постоянство: нужно, чтобы поэтический стиль «менялся каждый год и был свежим каждый месяц».

Ещё один его важный урок поэтического мастерства звучит в следующем эпизоде.

Однажды Басё и его ученик Кикаку гуляли по рисовому полю и увидели красную стрекозу. Кикаку сочинил хайку, которым и поделился с учителем:

Отними у стрекозы Её крылья — Получится красный перец.

Нет, сказал Басё, это ещё не хайку. Ты убиваешь стрекозу. Если ты хочешь сочинить хайку и дать ей жизнь, ты должен написать так:

Прибавь к красному перцу