Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 57)

Эта книга совершенно точно рекомендуется к прочтению всем, кто неравнодушен к хорошей литературе: она кажется актуальной и в XXI столетии, хотя была написана в XIII веке – поскольку, как и подобает настоящим шедеврам, существует вне времени. Трудно удержаться от соблазна и не привести несколько историй от монаха Кэнко:

«На острове Цукуси жил некий судья, который верил, что редька – наилучшее снадобье от любой хвори. Многие годы он съедал за завтраком две варёных редьки. И вот однажды, улучив час, когда никого в присутственном доме не было, его окружили враги. И тут вдруг из дома выскочили два воина и стали сражаться с врагами, не щадя живота своего. Когда они рассеяли всех врагов, судья в удивлении произнёс: “Я вас не знаю, но вы сражались так смело! Что вы за люди?” – “Мы – те редьки, которые ты съедал за завтраком в течение долгих лет”. Сказав так, воины исчезли.

Вот ведь оно как: поверь всем сердцем хоть в редьку, всё равно воздастся.

Ничто так не приводит в смятение людские сердца, как вожделение. Что за глупая штука – человеческое сердце! Вот хотя бы запах – уж на что вещь преходящая, и всем известно, что аромат – это нечто, ненадолго присущее одежде. Но, несмотря на это, не что иное, как тончайшие благовония, неизменно волнуют наши сердца.

Рассказывают, что отшельник Кумэ, узрев однажды белизну ног стирающей женщины, лишился магической силы. Действительно, когда кожа на руках и ногах чистая, формы их округлы, а тело красиво своей первозданной красотой, может, пожалуй, случиться и так.

Однажды утром, когда шёл изумительный снег, мне нужно было сообщить кое-что одному человеку, и я отправил ему письмо, в котором, однако, ничего не написал о снегопаде. “Можно ль понять, – ответил он мне, – чего хочет человек, который до такой степени лишён вкуса, что ни словом не обмолвился о снегопаде? Сердце ваше ещё и ещё раз достойно сожаления”. Это было очень забавно. Ныне того человека уже нет, поэтому часто вспоминаю даже такой незначительный случай».

Однако несмотря на новые литературные жанры и общественные тенденции, связанные со сменой эпох, поэтические антологии – прекрасное наследие классической эпохи – продолжали исправно выходить. В начале XIII века появляется антология «Синкокинсю», само название которой отсылает к классической «Кокинсю», дословно означая «Новая Кокинсю». Она была призвана как бы принять эстафетную палочку и показать, что стихосложение остаётся вечным, как бы ни менялись времена и правители.

Эта антология была написана по приказу 21-летнего отрёкшегося императора Го-Тоба, увлекавшегося стихосложением (и потому даже отказавшегося от престола в восемнадцать лет, чтобы ничто не отвлекало его от любимого занятия)[76]. По его инициативе при дворе неоднократно проводились масштабные поэтические турниры, и сам он выпустил несколько сборников и поэтических трактатов. В «Хякунин иссю» (о нём – несколькими абзацами ниже) приведена следующая его вака:

Я жалею людей. Я презираю людей. Я отчаялся думать О печалях этого мира И в свою печаль погрузился.

Составление антологии было поручено Фудзивара-но Тэйка, одному из известных мастеров поэзии того времени, обучавшему этому искусству в том числе и сёгуна Минамото Санэтомо (что говорит о том, как серьёзно верхушка военного сословия относилась к сочинению стихов). Тэйка подошёл к делу очень ответственно, поскольку понимал: если даже название антологии говорит о том, что её будут сравнивать с первоисточником, нельзя допустить, чтобы она смотрелась слабее.

Разумеется, новые исторические условия диктовали новые принципы создания поэтических сборников: так, женщин среди авторов было на этот раз несравнимо меньше. Время женского главенства в литературе безвозвратно уходило в прошлое. Но зато появлялись новые звёзды – поэты, благодаря которым искусство вака продолжало развиваться. К ним относится, к примеру, Сайгё (1118–1190 гг.), повторивший классический жизненный путь аристократа на рубеже эпох: сперва он служил при дворе, затем постригся в монахи.

В стихах Сайгё, как уже упоминалось выше, звучит эстетика саби – одиночество и уединение; поэтому в них столь часто встречается образ одинокой горной хижины, в которой поэт проводит свои дни:

Нет больше тропы. Засыпали горную хижину Опавшие листья. Раньше срока пришло ко мне Зимнее заточенье.

Фудзивара-но Тэйка постарался на славу, и в награду за свой труд по составлению этой антологии удостоился права включить туда целых 46 своих стихотворений. Впоследствии он лишь упрочил свою славу великого поэта и составителя антологий, собрав самые выдающиеся стихотворения своих предшественников и современников в поэтический сборник «Хякунин иссю» («Сто стихотворений ста поэтов»), подводящий своего рода итог нескольким столетиям стихотворной традиции Японии. В нём собраны вака самых великих поэтов, до сих пор считающиеся непревзойдёнными по красоте слога и силе чувства.

Даже несмотря на то, что в русском переводе теряются ритмическое очарование и скрытые поэтические приёмы, эти стихи дают представление о том, что такое классическая японская поэзия во всей красоте. Каждое из этой сотни прекрасно по-своему, и хочется привести их все, но ограничимся лишь некоторыми, оставив читателю удовольствие дальнейшего неспешного знакомства с прекрасным, но сопроводив их японским звучанием:

Хана сасоу Араси-но нива-но Юки нарадэ Фури юки моно ва Вагами нари кэри Так, бурей увлечены, Мятутся цветы над садом. Но это – не снегопад. Это старость моя белеет. Завьюжило жизнь мою. Цуки мирэба Чидзи ни моно косо Канаси кэрэ Вагами хитоцу но Аки ни ва аранэдо. Гляжу на луну, И тысяча тысяч в сердце Родится печалей. Пускай не ко мне одному Осень приходит, и всё же… Кокоро-атэ ни Орабая ораму Хацу симо-но Оки мадовасэру Сира гику но хана. Пущусь наугад! Будет удача, не будет… Первый иней лёг, И брожу я, заворожённый, Там, где белые хризантемы.

Как можно заметить, военное сословие, придя к власти, не сильно повлияло на господствовавшие до этого литературные традиции. Благодаря столетиям аристократической культуры хороший вкус тут уже появился и был устоявшимся, сформированным и довольно-таки непререкаемым. Новые жанры, разумеется, появлялись, но классические оставались на своём месте и были своего рода свидетельством непрерывности традиции, очень важной для самураев, старательно примерявших на себя власть в стране и старавшихся ей соответствовать.

Однако, какой бы монолитной и устоявшейся не была литература, время неизбежно накладывало свой отпечаток на литературные процессы, и постепенные изменения были неизбежны, хоть и происходили плавно и порой даже незаметно.

Во время сёгуната Муромачи появляются новые жанры, которые, если к ним присмотреться, были переработанной версией старых. Это в полной мере относится к рассказам отогидзоси – сказкам и шутливым историям, явно не претендовавшим на высокое литературное мастерство, зато простым и всем понятным. Они восходят корнями к жанру сэцува (буддийских рассказов, о которых мы говорили выше), но впитали в себя самые разное влияние.

В них встречаются несколько переделанные версии народных сказок, истории про самураев и простых горожан, переработанные сюжеты из «Гэндзи моногатари» и других классических произведений. Авторство большинства неизвестно, но можно предполагать, что это тоже были буддийские монахи или образованные самураи.

Формирование этого не слишком притязательного в сравнении с поэзией литературного жанра вполне объяснимо. С какой бы регулярностью ни выходили поэтические антологии, как бы аристократы ни стремились перещеголять друг друга в изящном выражении своих чувств, эта литература всё-таки была предназначена для довольно узкого круга людей и от подавляющей части населения страны была совершенно далека. Самураи, которых в стране становилось всё больше, требовали литературы для себя, и эти незатейливые рассказы прекрасно соответствовали их ожиданиям.

Впрочем, вкусы сёгунов были несколько изящнее вкусов простых самураев: эпоха Муромачи примечательна развитием театра нō, а вместе с тем – появлением текстов пьес, исполняемых при дворе. Это тоже очень любопытный жанр со своими характерными особенностями, но о нём будет подробно рассказано в следующей главе.

Наиболее серьёзные жанровые перемены в литературе были связаны с началом эпохи Эдо, когда на историческую сцену выходят простые ремесленники и купцы, осевшие в городах, и вместе с ними появляется не слишком затейливая массовая культура, которой до этого в Японии не существовало (хотя были предпосылки в виде народных сказаний).

Раньше этих людей никто не замечал: они были на обочине истории, оставались в тени утончённых аристократов и храбрых самураев, но теперь время поменялось, и маятник качнулся. Аристократы остались в прошлом, самураи обеднели, а самым экономически защищённым классом стали именно они. И эти простые горожане, поняв, что они теперь главные, начали диктовать свои вкусы. Литература (как и многие другие феномены японской культуры) начала меняться в соответствии с их запросами и потребностями.

Ключевым в то время, как мы говорили, было понятие укиё («бренный мир»), но это слово теперь довольно сильно поменяло своё значение. Если предававшиеся грустным мыслям о мимолётности бытия аристократы эпохи Хэйан и пришедшие им на смену суровые воины Камакуры вкладывали в это слово печаль и скорбь от невозвратности и быстротечности всего вокруг, эдосские горожане не хотели грустить и наделили его идеями веселья, радости и наслаждений. Быстротечность мира была теперь поводом не грустить, а брать от жизни всё.