Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 56)

Первым сборником сэцува, датируемым ещё VIII веком, является «Нихон рёики» («Японские рассказы о чудесах»)[75], который дошёл до нас, увы, лишь фрагментарно. Истории, описанные там, носят отчётливо дидактический характер: неправедные люди наказаны, праведники вознаграждены, воздаяние неизбежно. Их источником послужили индийские и китайские притчи, и это культурное наслоение порождает истории сколь поучительные, столь и необычные. Из таких названий, как «Как огромный змей обесчестил девушку и как она спаслась с помощью снадобий», «Слово о девочке из мясного шарика, которая творила добро и наставляла людей», «Слово о перерождении обезьяной в наказание за ущемление монахов» выстраивается удивительная картина мира, окружавшего тогда верующих японцев.

Второй знаменитый сборник сэцува появляется в начале XII столетия и носит название «Кондзяку моногатари» («Стародавние повести»). Хотя по своему замыслу это была антология для настоятеля буддийской общины, там всё куда интереснее, чем можно подумать: встречаются и влюблённые аристократы, и самураи с отрубленными головами, и синтоистские священники, объевшиеся в лесу галлюциногенных грибов.

Тут можно увидеть уже гораздо большее жанровое разнообразие: всё-таки литература за это время прошла немалый путь, и источников вдохновения стало гораздо больше: и переработанные проповеди из «Лотосовой сутры», и рассказы о даосских чудесах, и истории о военных сражениях (самурайское влияние на литературу уже начало постепенно проявляться), и чуть видоизменённые рассказы из «Исэ моногатари».

Эпоха Хэйан с её утончёнными аристократическими обычаями, поэтическими турнирами и безмятежным спокойствием формально заканчивается в 1192 году, когда Минамото Ёритомо основал в Камакуре военную ставку бакуфу. С тех пор (а по большому счету, чуть раньше – примерно с середины столетия) пришедшее к власти самурайское сословие формирует новую читательскую аудиторию, вводит свои правила и жанры. Одним из главных новых и характерных жанров японской литературы, появившихся в эпоху Камакура, были военные повести гунки.

Пожалуй, самая известная гунки – «Повесть о доме Тайра» («Хэйкэ моногатари»). Она, как можно догадаться, посвящена противостоянию двух военных родов Тайра и Минамото, но за батальными сценами, описаниями подвигов и самурайских доспехов через всё повествование отчётливо проходит важная мысль: даже если сегодня ты велик и могуч, завтра от этого величия и могущества может уже ничего не остаться.

Школа Кано. Битва при Ичинотани. Ок. 1650 г. Институт искусств Миннеаполиса, Миннеаполис, США

Об этом и вступительное стихотворение в самом начале повести:

В отзвуке колоколов, оглашавших пределы Гиона, Бренность деяний земных обрела непреложность закона. Разом поблекла листва на деревьях сяра в час успенья — Неотвратимо грядёт увяданье, сменяя цветенье. Так же недолог был век закосневших во зле и гордыне, Снам быстротечных ночей уподобились многие ныне. Сколько могучих владык, беспощадных, не ведавших страха, Ныне ушло без следа — горстка ветром влекомого праха!

По литературным особенностям гунки сразу становится понятно, что у японской литературы поменялся автор. Это больше не прекрасные барышни в расшитых глициниями кимоно, и не их гламурные мужчины с белоснежными лицами и выщипанными бровями. На смену изящным пятистишиям, сочинённым по мотивам пения кукушки, пришли описания доспехов и родо-словных великих воинов.

Авторами военных повестей, что характерно, были зачастую даже не сами самураи: они предпочитали сражаться и прославлять в веках своё имя, а не сидеть часами с кистью, подбирая нужные слова. Как правило, это были сказители, бродячие монахи, бравшие в руки биву и излагавшие нараспев истории о доблести, подвигах, славе, великих победах и благородных поражениях.

Таким образом, это было именно устное народное творчество, – и только потом уже эти сказания стали записываться и приобрели полноценную литературную форму. Впрочем, к тому времени изменились не только писатели: читатели тоже стали другими, и рассказами о том, как придворные дамы ездили слушать кукушек, их было уже не пронять.

Гунки – довольно странный жанр, балансирующий между строгой исторической хроникой и военным романом, но не являющийся ни тем, ни другим. Для хроники там слишком много художественных приёмов, для романа – слишком много занудных, досконально изложенных родословных. Всё, конечно, зависит от конкретного произведения, и упомянутая выше «Повесть о доме Тайра» – одна из тех военных повестей, которую действительно интересно читать из-за красивого языка. Но в целом гунки – это чтение на любителя, нельзя предполагать, что они понравятся всем без исключения.

Однако тем, кто интересуется японской историей, они позволяют восстановить канву событий и лучше представлять себе, как жили и какими были знаменитые исторические личности того периода. Поскольку они посвящены конкретным историческим событиям, то, внимательно читая гунки, можно найти подробнейшую информацию по конкретным временным отрезкам, включая детали сражений и подробные генеалогические древа действующих лиц: как раз то, что зачастую пропускает художественная литература, но что может дать историческая хроника.

Пока самураи создавали произведения из новой реальности, аристократы, время которых прошло, пытались осознать себя в этом новом мире и найти себя в нём. Их привычная среда обитания была разрушена; то, что они любили, превратилось в воспоминания; в головах витали неизбежные мысли о бренности и мимолётности всего происходящего. Многие уходили в далёкие уединённые буддийские монастыри, где предавались размышлениям и сочинительству: так аристократическая литература постепенно превращалась в буддийскую, при этом сохранив классическую хэйанскую форму – дзуйхицу («следуя за кистью»).

Одним из таких аристократов был Камо-но Чёмэй (1155–1216 гг.), сын важного хэйанского чиновника. Ещё в семь лет мальчику был обещан «теневой» пятый ранг, но после смерти отца в 1170 году его жизнь поменялась, и в итоге он оказался отшельником на горе Хиэй. Там он пишет своё главное произведение – «Ходзёки» (Записки из кельи), в котором вспоминает о том, что проходило в жизни перед его глазами. Эти свидетельства об эпохе очень ценны: так, благодаря его воспоминаниям сохранилось описание землетрясения 1185 года – один из самых впечатляющих отрывков произведения:

«Вид его был необыкновенный: горы распадались и погребали под собой реки; море наклонилось в одну сторону и затопило собой сушу; земля разверзалась, и вода, бурля, поднималась оттуда; скалы рассекались и скатывались вниз, в долину; суда, плывущие вдоль побережья, носились по волнам; мулы, идущие по дорогам, не знали куда поставить ногу. Ещё хуже было в столице: повсюду и везде – ни один храм, ни один дом, пагода иль мавзолей не остался целым. Когда они разваливались или рушились наземь, пыль подымалась, словно густой дым. Гул от сотрясения почвы, от разрушения домов был совсем что гром. Оставаться в доме значило быть сейчас же раздавленным; выбежать наружу – тут земля разверзалась. Нет крыльев – значит, и к небесам взлететь невозможно; сам не дракон – значит, и на облака взобраться трудно. Мне думается, что из всех ужасов на свете самое ужасное – именно землетрясение!

Но самым печальным, самым грустным из всего этого представлялось то, как один мальчик лет шести-семи, единственный ребёнок одного воина, под кровлей каменной ограды забавлялся невинной детской игрой – строил домик; как он, вдруг погребённый под развалинами стены, оказался сразу раздавленным настолько сильно, что и узнать его было нельзя; и как горевали, не щадя воплей, его отец и мать, обнимая его, у которого глаза почти на дюйм вылезли из орбит…

Когда подумаешь, что в го´ре по ребёнку даже те, кто от природы исполнен мужества, всё же забывает и стыд и всё, мне жалко их становится и в то же время представляется, что так и быть должно».

В «Записках из кельи» нет ни сюжета, ни главных героев. Это классическое дзуйхицу: писать то, что приходит на ум, доверившись тому, что выводит кисть на бумаге; и в этом видно наследование традиции, введённой Сэй Сёнагон.

Второе знаковое буддийское произведение в жанре дзуйхицу было сложено в конце эпохи Камакура монахом по имени Ёсида Кэнко и называется «Записки от скуки». В юности он служил при дворе, но в какой-то момент оставляет политическую карьеру и уходит в монастырь: не то от несчастной любви, не то переживая смерть императора Го-Уда.

И названием, и первыми строчками своего произведения он как будто готовит нас к тому, что ничего серьёзного ждать не следует:

«Когда весь день праздно сидишь против тушечницы и для чего-то записываешь всякую всячину, что приходит на ум, бывает, такое напишешь – с ума можно сойти».

Вопреки заниженной оценке самого автора, «Записи от скуки» – один из истинных шедевров японской классической литературы. В этих заметках, как и обещано, – всякая всячина, но недаром японская мудрость гласит, что именно к неважным вещам надлежит относиться со всей серьёзностью. Там и воспоминания из жизни, и размышления о природе вещей, и наставления неразумным потомкам, и стихи, а иногда и вовсе совершенно фантастические истории. В предыдущей главе мнение Ёсиды Кэнко помогало иллюстрировать важные понятия японской эстетики, но к нему можно обращаться за советом и мудростью и по многим другим вопросам.