Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 55)

Во-первых, разумеется, атмосфера жизни хэйанской аристократии, которую, благодаря подробнейшим описаниям нарядов, праздников, работы и суеверий, мы можем представить себе в мельчайших деталях. Как «Евгений Онегин» считается энциклопедией русской жизни, так и «Гэндзи моногатари» мы вправе считать энциклопедией японской жизни эпохи Хэйан.

А во-вторых, что ещё более важно, масштабность и глубокий психологизм этого произведения. В 1001 году, когда Мурасаки написала свою книгу, мировая литература ещё не знала больших романов: они появятся лишь несколько столетий спустя. Что же до психологической составляющей «Гэндзи моногатари», то тут можно только восхищаться гением юной девушки, вскользь касающейся таких тонких нюансов, которые западной литературе предстоит освоить лишь в XIX столетии, не раньше.

Хорхе Луис Борхес в своём эссе об этой книге приводит любопытный пример умения автора улавливать психологические нюансы. Ситуация следующая: девушка сидит в комнате за ширмой, в полумраке. В комнату заходит мужчина. Мурасаки в начале XI (!) века пишет: «Она знала, что он не может её видеть, но всё равно безотчётно поправила причёску».

Кроме «Гэндзи Моногатари» следует обратить внимание ещё на несколько произведений классической японской литературы. И первое в этом списке – «Записки у изголовья» авторства ещё одной придворной фрейлины, по имени Сей Сёнагон.

Если она не лукавит, когда пишет в конце произведения: «Циновку, поставленную на краю веранды, придвинули гостю, не заметив, что на ней лежала рукопись моей книги. Я спохватилась и поспешила забрать циновку, но было уже поздно, он унёс рукопись с собой и вернул лишь спустя долгое время. С той поры книга и пошла по рукам», – то мы ещё больше можем оценить ценность искренних описаний, местами наивных рассуждений, местами – совсем девичьих умилений.

Обольщаться по этому поводу не следует (скорее, гораздо больше верится в то, что это сознательный авторский ход), но литературной ценности «Записок у изголовья» это ни в коей степени не умаляет.

Жанр, в котором написано это произведение, называется дзуйхицу (随筆 – «следуя за кистью»). В отличие от романов и повестей моногатари (物語 – «рассказ о вещах»), здесь нет единой сюжетной линии, а есть лишь описания, переживания, чувства – эпизоды, которые можно читать в любом порядке, поскольку они, если верить названию жанра, и появлялись по такому же хаотичному принципу: что приходит в голову, то и выводит кисть.

Короткие отрывки, написанные Сэй Сёнагон, как правило, либо посвящены описаниям тех или иных событий, произошедших при дворе, либо систематизированы очень по-японски – в соответствии с тем или иным чувством: «То, что вызывает умиление», «То, что напоминает прошлое, но уже ни к чему не пригодно», «То, от чего становится неловко», «То, что глубоко трогает сердце». Получается в некотором роде каталог стимулов для тех или иных ощущений и переживаний. Вот, например, «То, что утратило цену»:

«Большая лодка, брошенная на берегу во время отлива. Высокое дерево, вывороченное с корнями и поваленное бурей. Ничтожный человек, распекающий своего слугу. Земные помыслы в присутствии святого мудреца. Женщина, которая сняла парик и причёсывает короткие жидкие пряди волос. Старик, голый череп которого не прикрыт шапкой. Спина побеждённого борца.

Жена обиделась на мужа по пустому поводу и скрылась неизвестно где. Она думала, что муж непременно бросится искать её, но не тут-то было, он спокоен и равнодушен, а ей нельзя без конца жить в чужом месте, и она поневоле, непрошеная, возвращается домой.

Женщина в обиде на своего возлюбленного, осыпает его горькими упрёками. Она не хочет делить с ним ложе и отодвигается как можно дальше от него. Он пытается притянуть её к себе, а она упрямится. Наконец, с него довольно! Он оставляет её в покое и, укрывшись с головой, устраивается на ночь поудобнее».

Время от времени Сей Сёнагон описывает случаи из придворной жизни: как они с подружками ездили слушать, как поют кукушки и – вот беда! – не сочинили там ни одного стихотворения, за что, конечно, подверглись осуждению, когда вернулись, – получается, съездили-то впустую. В общем, вроде и ничего важного, но описано это с таким искренним волнением, что как-то невольно проникаешься чувствами героини.

Эти два вышеупомянутых произведения – наиболее известные, если говорить о классической хэйанской литературе, но ценителям изящной словесности можно рекомендовать и другие не менее интересные сочинения. К таковым относятся цитируемые выше «Ямато моногатари» и «Исэ моногатари», составленные предположительно во второй половине X века и тесно связанные между собой. «Составленные» – в данном случае более подходящее слово, чем «написанные», поскольку это сборники коротких историй, в которых фигурируют как вымышленные герои, так и реальные исторические личности.

Все эти короткие новеллы строятся вокруг одной или нескольких вака и как бы обрамляют их. В некоторых случаях прозаического текста очень мало, и чувствуется, что он тут лишь для того, чтобы погрузить стихотворение в определённый контекст и за счёт этого усилить воздействие. Как, например, в этом случае (отрывок 96 из «Исэ моногатари»):

«В давние времена жил великий канцлер Хорикава. В день, когда пир по случаю его сорокалетия справлялся в доме на линии девятой, кавалер, в чине тюдзе бывший:

Рассыпьтесь и сокройте собою все, о, вишен цветы! Чтоб старость, грядущая сюда, с дороги сбилась».

Иногда бывают и куда более сложные и драматичные истории. Из одной из таких, приведённых в «Ямато моногатари» (отрывок 157), можно ещё раз убедиться в невероятной силе воздействия поэзии на людей в то время:

«В стране Симоцукэ долгое время жили муж с женой. Многие годы провели они вместе, и вот муж переменился к жене душой, завёл себе другую женщину и всё, что в доме было, перевёз до последнего к новой жене. “Как это жестоко”, – думала она, но не мешала ему, только смотрела. Ни одной мелочи, с пылинку величиной – и то не оставил, всё унёс. Единственное, что ей осталось, – кормушка для лошади. Так и за этой кормушкой послал он своего слугу, подростка по имени Макадзи, чтобы он кормушку – и ту забрал.

Этому мальчику женщина и говорит: “Тебя уж тоже теперь здесь не будет видно”, – и тому подобное, а он: “Почему же? Хоть хозяин к вам и не будет хаживать, я непременно загляну”, так ей отвечает и уж собирается уйти.

Тогда она говорит: “Хочу я передать весточку твоему хозяину, не возьмёшься ли мне помочь? Письмо-то читать он вряд ли будет. Так ты передай ему на словах”.

“Непременно передам”, – ответил слуга. И она:

И корабли скрылись, И весла не видно, Отныне Бренный мир Как переплыву я?

“Так ему передай”, – наказала. Тот всё передал мужу.

И вот он, всё подчистую из дому увёзший, всё до единого обратно привёз и стал жить, как раньше, и в сторону больше не смотрел, а всё был с нею».

Что ни говори, удивительная сила поэзии, едва ли доступная нынешним поколениям.

Кроме большого количества стихотворений, вокруг которых строится прозаический текст, классическая хэйанская литература может удивить неподготовленного читателя подробнейшим описанием нарядов и одежд, с внимательным упоминанием всех декоративных нюансов, орнаментов и оттенков цветов, не все названия которых имеют аналоги в русском языке.

Один из характерных примеров можно встретить в дневнике Мурасаки Сикибу:

«Я заглянула за бамбуковую штору и увидела там нескольких дам. На них были, как то и полагалось, нижние накидки жёлто-зелёного или же алого цвета с узором по белому полю. Верхние накидки были из тёмно-алого шёлка… В нарядах дам перемешались все оттенки осенних листьев, нижние же одеяния выглядели по обыкновению весьма пёстро: густой и бледный шафран, лиловый на голубой подкладке, шафран – на голубой, на иных – в три слоя. На дамах постарше были нижние накидки жёлто-зелёные или тёмно-алые с пятислойными обшлагами из узорчатого шёлка. От яркости их подолов с изображением морских волн рябило в глазах, а пояса были украшены вышивкой. Нижние одеяния в три или пять слоёв были окрашены в цвета хризантемы различных оттенков».

В иной культуре подобное описание могло бы показаться занудным и не играющим столь важной роли для повествования, здесь же это один из важнейших моментов, который никак нельзя пропускать. Японская культура, как уже говорилось выше, преимущественно визуальная, поэтому этот отрывок следует представлять себе как сцену из кино, когда мы вместе с наездом камеры можем наблюдать все эти нюансы цветов и узоров, незаметные обычному наблюдателю.

Кроме того, мы знаем, что цвет одежд в Хэйане помогал определить ранг человека, а более тонкие нюансы декора, как ничто другое, позволяли судить о его вкусе, социальном положении – в общем, обо всём, что имело значение. Так необязательная и скучноватая для европейского читателя часть повествования оказывается для современников Мурасаки гораздо важнее сюжетных перипетий.

Но не всем, увы, дано быть аристократами, сочинять возвышенные стихи и любоваться роскошными нарядами: бо́льшая часть населения страны была напрочь лишена этих радостей. Поэтому одновременно с высокой поэзией существовала и более простая литература, призванная развлекать и поучать, дарить радость и обращать помыслы к высокому. Основную образовательную роль, как известно, брал на себя буддизм, поэтому не нужно удивляться тому, что эти поучения, обращённые в литературную форму, были, как правило, религиозными. Эти короткие буддийские рассказы называются сэцува; их автор неизвестен, а значит, мы вправе видеть в них коллективную народную мудрость, не ограниченную чьей-то индивидуальной фантазией.