Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 54)

Как уже говорилось выше, никакие шаги в сторону от классических образов не приветствовались, и это касалось не только тематики стихотворения, но и слов, которые надлежало в нём использовать: регламентировано было буквально всё. Поэтому, например, из множества цветов увековечения в танка удостоились лишь несколько; большинство писали про цветение вишни, иногда – про цветение сливы и почти никогда – про персик. То есть стихи о природе приветствовались, но проявлять при этом авторскую индивидуальность было нежелательно.

Повышенное внимание к теме природы, с одной стороны, неудивительно, учитывая её красоту в Японии, а с другой – всё-таки может несколько наскучить неискушённому читателю. Кроме того, ещё одной важной и сложной, на этот раз для переводчиков, особенностью является трепетное внимание поэтов к биологическим видам, их окружавшим, – называние всех кустарников и деревьев по именам. В японской поэзии никогда не встречается слово «дерево» как таковое: всегда указано, что именно это за дерево. Но в лаконичном японском языке в этом названии, как правило, всего два слога, а в русском переводе это сложное и скучное латинское название растения, обычно не имеющего аналогов в нашей природе. Как это переводить – совершенно неясно.

Вторая тема, любимая японскими поэтами древности, – это любовь. Огромное количество стихов об этом глубоком чувстве, казалось бы, не должно нас удивлять, но можно обратить внимание на тот факт, что тему дружбы, столь любимую в классической китайской поэзии, японцы полностью игнорируют: по какой-то причине она остаётся вне сферы их интересов.

А вот любовь – совсем другое дело. И, разумеется, чтобы быть увековеченной, она не должна быть счастливой. В стихах о любви – несбывшиеся ожидания, обманутые надежды, горечь расставания и невозможность встречи, утрата возлюбленных и рукава кимоно – мокрые не то от росы, не то от слёз.

Вот, например, облечённая в слова боль великого японского поэта Отомо Якамочи (в блестящем переводе Анны Глускиной):

Чем так мне жить, страдая и любя, Чем мне терпеть тоску и эту муку, Пусть стал бы яшмой я, И милая моя Останется со мной, украсив яшмой руку.

А вот пример любовной переписки из «Дневника эфемерной жизни»[74], написанного придворной дамой под псевдонимом Мать Мичицунэ. В юности она была влюблена в одного ветреного мужчину и родила от него ребёнка, но счастливой любви до скончания дней не получилось. Мужчина довольно быстро к ней охладел, и вся её жизнь проходила в ожидании его редких визитов и воспитании любимого сына. В начале дневника его автор – восторженная и неопытная девушка, в конце она становится взрослой печальной женщиной, понимающей, что жизнь сложилась как-то не так, как она предполагала, но с этим уже ничего нельзя поделать. И, – что отчётливо звучит в названии дневника, – эта перемена произошла и стремительно, и незаметно. Как пишет В.Н. Горегляд в предисловии к своему же переводу на русский язык этой книги: «было в жизни всё, и всё унеслось, как дым».

Мы же обратимся к началу этого произведения, когда героиня знакомится с тем, кто станет самым главным мужчиной её жизни и причинит ей немало страданий.

«Обыкновенный человек предложение о браке делает либо через подходящего посредника, либо через служанку; этот же господин то в шутку, то всерьёз сам стал туманно намекать моему родителю, а потом, словно не ведая о моих словах о том, что брак между нами никак невозможен, прислал верхового, и тот принялся истово стучать в наши ворота. Послали узнать, кто это там, но в ответ раздался такой шум, который не оставлял сомнений в его происхождении. Тогда мои служанки взяли у верхового послание и ужасно переполошились. Взглянув на него, я больше всего удивилась, что бумага там не такая, какая принята в подобных случаях, а почерк, о котором я издавна была наслышана как о безупречном, оказался настолько плох, что вызывал сомнение, сам ли Канэиэ написал это письмо. А слова в нём были такие:

Лишь речи о тебе Заслышу я, моя кукушка, Так грустно делается мне… О, как мечтаю я сердечный С тобою разговор вести!

– Надо как-то отвечать, – стала советовать моя старомодная матушка. Я послушно согласилась: “Ладно!” – и написала так:

В селенье одиноком, Где не с кем перемолвиться, Ты не старайся куковать — Лишь попусту Сорвёшь свой голос».

Любовная лирика составляет огромный массив японской поэ-зии, но ей не ограничивается. Если бы стихи служили только способом признания в любви, это развлечение, скорее всего, не завоевало бы той популярности в обществе, благодаря которой превратилось в настоящее высокое искусство.

Но стихи писали абсолютно все – от фрейлин до императоров, и это считалось одним из самых важных и базовых умений в жизни. Если человек не мог экспромтом сложить изящное пятистишие, у него едва ли были шансы на уважение и общественный успех. И наоборот, чем сильнее был поэтический дар, тем больше возможностей было построить карьеру и преуспеть в жизни. Именно поэтому в хэйанском обществе бытовало столь сильное уважение к поэтическому тексту, какое мы сегодня даже не можем себе представить.

Следующий отрывок из «Исэ моногатари» наглядно демонстрирует, как люди благодаря своему стихотворному таланту могли продвигаться по карьерной лестнице.

«В давние времена жил один великий канцлер. Ему служивший кавалер в сентябре, ветку сливы изготовив и к ней фазана прикрепив, почтительно поднёс:

“Для тебя, государь, — что опора моя, — цветы, что я рву, года времён не различают совсем!”

Так сложил он, и канцлеру чрезвычайно стихи понравились, так что он тому – служившему ему – пожаловал награду».

Этот отрывок также требует некоторых разъяснений. Как уже говорилось выше, вкус и чувство прекрасного в Японии не индивидуальны, а находятся, скажем так, в общественном пользовании, поэтому было строго регламентировано, каким цветком и когда надо любоваться (соответственно, и дарить, и украшать им одежды). Оригинальность тут совершенно не приветствовалась, а, напротив, порицалась.

Февральская слива в сентябре – это очевидная пощёчина общественному вкусу и очень смелый шаг. А тут, в сочетании со стихотворением, предлагающим совсем другое прочтение оплошного на первый взгляд жеста, – получилась прекрасная возможность отличиться.

Кроме способа карьерного продвижения, стихи использовались и как способ изящного и насыщенного времяпрепровождения: регулярно проводились поэтические турниры – ута-авасэ («совпадение песен»). Вообще, это старая японская традиция – устраивать игры авасэ, цель которых – найти пару к какому-либо предмету, будь то ракушки, корни ирисов или стихотворения.

Ута-авасэ были настоящими поэтическими баталиями, когда команда «Востока» и команда «Запада» (традиционное деление в Японии – сейчас турниры сумо устроены по тому же принципу) по очереди сочиняли стихи на установленную тему, а судья должен был их оценивать, выносить свой вердикт, а также комментировать его.

Судили по всей строгости правил. Приветствовался активный вокабуляр из «Кокинсю», обращение к «Манъёсю» считалось анахронизмом. Разумеется, обязательным было упоминание сезонных слов, поощрялись такие элементы, как какэ-котоба или макура-котоба. Подобные состязания могли продолжаться много часов подряд: один из самых длинных задокументированных турниров, состоявшийся в 1201 году, включал в себя полторы тысячи стихотворений.

Вскоре после того, как японская литература сформировалась и начала делать первые шаги, она тут же покорила одну из недосягаемых с тех пор вершин, причём сделала это очень непринуждённо.

Разумеется, в те времена это мало кто понял: просто одна юная фрейлина написала роман о прекрасном мужчине, который тонко чувствовал, столь же тонко слагал стихи, имел успех у дам и вёл роскошную утончённую жизнь: в общем, про идеал хэйанских барышень тех времён. Но тогда женщины столько всего сочиняли и писали, что едва ли это произведение могло стать настоящей сенсацией. Однако, как известно, большое видится на расстоянии – пройдут века, и истинный масштаб произведения станет очевиден. Оказалось, придворная дама по имени Мурасаки Сикибу написала первый большой психологический роман в мировой литературе. Он называется «Гэндзи Моногатари», в переводе – «Повесть о Гэндзи».

Величие этого романа понять могут, увы, не все: во-первых, не все продерутся через огромное количество страниц, во-вторых, не все оценят историю, где много запутанных любовных отношений между героями и шаблонных пятистиший, но нет ни экшена, ни саспенса, столь любимых современными читателями. Справедливости ради, нужно отметить, что роман писался не для нас, а для современников Мурасаки. То, что мы можем прикоснуться к историям, отстоящим от нас на десять столетий и тысячи километров, говорит и о силе литературы, и о неизменности переживаний, волнующих людей вне зависимости от эпохи и страны.

Главный герой романа – принц Гэндзи, – как было сказано выше, идеальный ловелас. Не было ни одной придворной дамы, не мечтавшей оказаться с ним наедине и провести сладостные любовные часы, и он им, разумеется, тоже не мог отказать. Учитывая то, что тема не слишком нова, возникает вопрос: что же делает это произведение столь великим?