Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 53)

Впрочем, то, что они не видели страну, вовсе не мешало им хорошо её знать. С названиями разных мест было связано много образов, известных из той же самой литературы – огромного корпуса стихотворений, сочиняемых десятилетиями напролёт. Эффект был невероятный. Не надо было описывать, как волны набегают на берег, какие высокие раскидистые сосны растут на берегу, как красиво луна освещает гладь залива и как опускается закат за гору. Достаточно было просто написать название нужного места (всего несколько слогов!), – и в голове у читателя уже складывались все эти фантастические картины природы, которую он никогда не видел вживую, зато столько о ней читал, что представлял себе красочнее, чем это было в жизни.

В этом была и настоящая сила поэзии, и, выражаясь языком постмодернизма, торжество знака над смыслом. Когда поэт с читателем говорят на одном языке и обладают одним и тем же ассоциативным рядом, прибегать к литературным ухищрениям становится в принципе необязательно: одно лишь название местности может заменить целый набор образов. Это может подвести нас к ещё одному умозаключению, которое в некоторой степени объясняет популярность поэзии у древних японцев. Слагать стихи, учитывая приведённые выше особенности, оказывается чуть проще: иногда необязательно обладать поэтическим талантом, достаточно лишь хорошо знать правила.

Самым непонятным приёмом для современного читателя является макура-котоба («слово-изголовье») – это строго установленные эпитеты, которые надо было применять вместе с определёнными словами. Они должны были стоять в начале стихотворения и занимать всю его первую строчку (то есть все были пятисложными). Их этимология крайне запутана, поэтому современному читателю ничего не говорит, но их использование предписывалось правилами, а значит – ценилось читателями.

И это далеко не все поэтические трюки вака: японская поэзия изобилует ими, увеличивая важность комментария от переводчика (по этой причине особенно ценны те издания, где они есть), без которого не так понятны все нюансы японских игр со словами.

Читая японскую поэзию не на языке оригинала, можно вспоминать слова одного из героев Джима Джармуша: «читать поэзию в переводе – всё равно что принимать душ под зонтом». Многое останется сокрыто от нас, но даже само знание о том, что в каких-то определённых словах есть ходы ко второму дну, может несколько обогатить наше восприятие стихотворения.

После успеха «Манъёсю» и кропотливого создания обновлённого языка, занявшего порядка столетия, составление следующей поэтической антологии было вопросом времени. Она появилась в начале X века и была записана уже на новом японском языке.

Её назвали «Кокинсю» (полное название: «Кокинвакасю» – «Собрание старых и новых песен»). Что примечательно, одна из самых значимых её частей – это предисловие. Его написал великий Ки-но Цураюки (ещё один из «36 бессмертных поэтов», упомянутых выше), и написал его азбукой кана. Это означает, что революция в письменности уже произошла, и японский язык – появился.

Начинается оно так:

«Песни Японии, страны Ямато, прорастают из семян сердец людских, обращаясь в бесчисленные листья слов. В мире сём многое случается с людьми, и все помыслы, что лелеют они в сердце, всё, что видят и слышат, – всё высказывают в словах. Слушая трели соловья, что распевает среди цветов, или голоса лягушек, обитающих в воде, понимаем мы, что каждое живое существо слагает свои песни. Не что иное, как поэзия, без усилия приводит в движение Небо и Землю, пробуждает чувства невидимых взору богов и демонов, смягчает отношения между мужчиной и женщиной, умиротворяет сердца яростных воителей».

Главной темой поэзии, разумеется, оставались отношения между мужчиной и женщиной, но можно увидеть и ещё несколько важных моментов. Во-первых, поэзия тут представлена одним из важнейших элементов земного и внеземного существования, ей отводится ключевая роль в мироздании. Как бы уважительно ни относились люди к сложению стихов в других странах мира, трудно найти примеры такого же пиетета и почтения к силе поэзии на общенациональном уровне.

Если вчитаться в строки Ки-но Цураюки более внимательно, можно обнаружить и другие отличия от западного понимания поэзии. В частности, мысль о том, что поэзия «пробуждает чувства невидимых взору духов и демонов», противоречит господствующей на Западе идее, что поэт, создавая стихи, является «карандашом» – проводником посланий от высших сил в этот мир. В Японии же было наоборот: боги не имеют никакого отношения к созданию стихов. Они лишь благодарно принимают созданное людьми.

К созданию «Кокинсю» подошли со всей серьёзностью. Здесь уже не встретить песни, сочинённые лесорубами и другими простолюдинами: основной корпус стихотворений написан аристократами, не без участия императорской семьи: ей принадлежит восемь стихотворений антологии.

В отличие от несколько экспериментальной по своим жанровым и формальным особенностям «Манъёсю», «Кокинсю» – это классическая японская поэзия: там закладываются и формируются те элементы, которыми она примечательна. Во многих вербальных нюансах видны важные моменты, которые отличают более позднюю «Кокинсю» от более ранней «Манъёсю».

Например, меняется отношение к любви. Древние поэты тоже много писали о любви, но выражали её глаголом коу, обозначающим чувство, или другими более приземлёнными и конкретными, типа асинэру («переспать»): поэт давал понять, что его чувство имеет конкретную цель. Поэты нового времени не упоминали никаких физических желаний (глагол асинэру почти не встречается), а изящное коу уступило место ещё более изящному моно-омоу («думать о вещах»). Любовь интересует поэта уже не в качестве направленности на объект этой любви, а для погружения в особое состояние сознания и наслаждения своими собственными переживаниями. Объект любви нужен не для того, чтобы «переспать» с ним, а для того, чтобы созерцать и мечтать. Оттуда же берет начало элегантное хэйанское слово для обозначения возлюбленного – омоибито («тот, о ком я думаю»).

Второе отличие связано с восприятием времени. Поэты «Манъёсю» не слишком думали о прошлом – они описывали то, что ощущали в конкретный момент, и мыслили категориями настоящего времени. В «Кокинсю» впервые появляется сложное психологическое состояние, когда настоящее и прошлое связаны друг с другом.

Обращает на себя внимание и тематика стихотворений: они все очень похожи и за редким исключением довольно-таки шаблонны. Смелых образов и неожиданных тем искать там не нужно, но следует помнить, что такая задача перед поэтами и не стояла. Следование канонам и игра по установленным поэтическим правилам были гораздо ценнее смелых литературных идей.

По мере знакомства с японской поэзией у читателя может сложиться вполне оправданное впечатление, что у поэтов всего две главные темы, и они готовы писать о них бесконечно: это любование природой и любовные терзания. Иногда даже невольно задаёшься вопросом о причинах этого феномена: неужели и в самом деле японцев десять веков назад ничего больше не интересовало?

В данном случае тяжело что-либо однозначно утверждать, но можно предположить, что более важные темы, такие как, например, чествование правителей и героев и описание сложных переживаний, подсознательно требовали высокопарного и официального китайского языка, а потому в первую очередь японцы концентрировались на том повседневном, что знакомо каждому и может быть выражено языком попроще.

Природе в японских вака уделяется огромное внимание, и это легко объяснимо. Даже сейчас, спустя столетия глобализации, красота японских видов захватывает дух, можно представить себе, как сильно это смотрелось в те времена. Природа дарила этим людям радость созерцания, она же вызывала землетрясения и цунами; неудивительно, что к ней относились с любовью и большим уважением. Если западное сознание традиционно противопоставляло человека природе и стремилось подчинить её технологически, японцы не могли себя от неё отделить, видели себя частью этой огромной силы и не нарушали гармонию. Их стихи о природе – это и признание в любви, и благодарность за то, что им даровано счастье видеть такую красоту.

Обращает на себя внимание даже принцип расположения стихов в антологии: не по авторам, как это принято в западной традиции, а по сезонам: стихи о зиме, стихи о весне, и т. д. При этом пятистиший, посвящённых весне и осени, гораздо больше, чем посвящённых лету или зиме.

Этому тоже может быть несколько возможных объяснений. Одно – довольно бытовое: температура воздуха в это время в Киото и Наре гораздо более приятна и комфортна для жизни, чем жарким летом и зябкой зимой, а значит, эти времена года могли быть более любимы как поэтами, так и простыми жителями.

Второе – более поэтическое. И весна, и осень – переходные сезоны, когда природа меняется особенно сильно. А поскольку, как мы говорили, японцы предпочитают не пиковые моменты, а скорее начала и концы, переходы из одного состояния в другое, то весна и осень могут тут восприниматься как гораздо более красивые сезоны, когда природные изменения гораздо сильнее трогают душу.

Если даже название времени года не упоминается напрямую, то по косвенным образам и так называемым «сезонным словам» («туман», «луна», «лягушки» и т. д.) можно понять, о чём идёт речь. Отсылка к времени года стала очень важным элементом японской поэзии на много столетий вперёд. Даже когда появятся трёхстишия хокку (через шесть-семь столетий), там тоже будет обязательным наличие этого самого киго («сезонного слова»).