Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 52)

В Японии же всё по-другому. Во-первых, в японском языке ударение в словах отличается от русского: тут оно не силовое, а музыкальное и представляет собой повышение или понижение тона (что называется тонизацией). Понятие «удар», лежащее в основе слова «ударение», в этом случае неприменимо: японская речь оказывается подчинена скорее мелодическим принципам.

Во-вторых, в основе японской танки лежит чётко установленное количество слогов в каждой строчке. Ту роль, которую в русской поэзии играют стопы (то есть группы из двух или трёх слогов), тут играют слоги (в случае японского языка их правильнее называть моры). Это неудивительно, если учитывать, что мора (слог, как правило, состоящий из согласного и гласного звука) – это основная и неделимая единица в японском языке.

Количество слогов в танке было определено следующим образом: 5-7-5-7-7. Таким образом, мелодический (а не ритмический) рисунок внутри этих слогов в каждой строчке и является основой этой поэзии. В Японии VIII столетия эта лаконичная стихотворная форма оказалась наиболее востребованной, постепенно танка вытесняют другие размеры, и японская поэзия начинает строиться вокруг них.

Жизнь аристократической столицы Хэйан-кё протекала по заведённому порядку. Мужчины ходили на работу, служили в министерствах и писали там сложные бумаги не менее сложными китайскими иероглифами. А вот женщины этого, по счастью, были лишены. Возможно, развитию японской поэзии мы во многом обязаны тому факту, что учить китайский язык и писать на нём документы считалось не совсем женским занятием.

Поэтому, когда нужно было написать что-то несерьёзное (стихотворение, например), девушки обращались к упрощённым способам написания иероглифов. Написать такими значками официальную бумагу было бы позором, а для любовного стихотворения – самое то. Мужчины, конечно, сначала слегка высокомерно смотрели на эти женские забавы (тоже мне, придумали: есть же красивые древние иероглифы, а это ещё что за закорючки?), но не отвечать же на любовные послания официальным канцелярским текстом – и они смирились и постепенно стали принимать правила игры. А потом куда было деваться: если девушка не знает китайские иероглифы, а любовное послание ей написать очень хочется, значит, не умничай и пиши по-японски. Японская слоговая азбука кана появилась именно благодаря этому: слова о том, что японский язык и японская литература созданы женщинами, вовсе не преувеличение.

Кана – она ведь потому так и называется. Само слово кана (仮名) означает «имена-маски», «ненастоящие имена». А «настоящими именами» – мана (真名) – были как раз китайские иероглифы. Потом ту азбуку-скоропись, которую создали придворные девушки эпохи Хэйан, назовут хирагана (в буквальном переводе «плоская кана»), и японские детишки будут учить её с первого класса, как основу языка.

Вторая японская слоговая азбука – катакана – появляется в совершенно других условиях, потому и выглядит непохоже. Её создают монахи, переписывая сутры, состоящие из многих тысяч иероглифов: им не до красоты и не до изяществ – лишь бы записать короче и быстрее. Так по гендерному и сословному признаку формируются две различные системы письменности, которые остались в японском языке до сих пор, пусть и поменяли своё предназначение.

IX век исследователи японской литературы иногда называют «тёмным временем»: это отчасти справедливо, поскольку «Манъёсю» была составлена в VIII столетии, а следующие великие поэты и масштабные стихотворные антологии появятся лишь в X веке.

Однако это утверждение не совсем верно. На самом деле, именно тогда была заложена база, на которой потом будет построен весь корпус японских поэтических текстов на столетия вперёд. IX век – это время, когда аристократические дамы эпохи Хэйан, сидя за ширмами, и созерцая бренность изменчивого мира, и переживая о недостижимости идеальной любви, сочиняли стихи и записывали одни и те же знаки тысячи раз, пока каждый из них не превратился в совершенный визуальный образ, – так они создали японскую азбуку и, по сути, японский язык (иначе бы он рисковал оставаться китайским ещё несколько столетий).

Поэтому и хэйанская литература – преимущественно женская. Пока мужчины занимались политикой (или, точнее, делали вид, что ею занимаются), женщины посвящали своё время куда более серьёзным вещам. Всего лишь записывая свои мысли и оставляя на бумаге всё то, что они видели вокруг себя, сами о том не подозревая, они создавали те великие произведения, которые впоследствии прославили Японию. Влияние женщин на литературу было настолько сильным, что средневековый поэт Ки-но Цураюки даже написал дневник «Тоса никки» от лица женщины: это можно считать первой японской литературной мистификацией.

Величайшей поэтессой Японии IX столетия была легендарная Оно-но Комачи. Про её жизнь мы знаем не так много, но известно, что она была красавицей, с лёгкостью покорявшей мужские сердца. В сочетании с невероятным поэтическим даром – неудивительно, что она входит в число «36 бессмертных японских поэтов».

Судзуки Харунобу. Поэтесса Оно-но Комачи. Ок. 1762–1763 гг. Чикагский институт искусств, Чикаго, США

Принесла ли эта красота ей счастье, – вопрос сложный. Известно, что она была привередлива в выборе мужчины и отказывала даже самым достойным из них, поскольку знала, что достойна самого лучшего. Под конец жизни, уже потеряв и шарм юности, и блеск красоты, оставшись одна и чувствуя скорый конец своего земного пути, она сочинила одну из самых известных вака эпохи Хэйан, вошедшую в знаменитый сборник «Сто стихотворений ста поэтов» («Хякунин иссю»):

Хана но иро ва Распустился впустую, Уцури ни кэри на Минул вишенный цвет. Итадзура ни О, век мой недолгий. Вага ми ё ни фуру Век не смежая, гляжу Нагамэ сэси ма ни Взглядом долгим, как дождь.

Существует еще несколько вариантов перевода этой вака, но идеального не существует. Так мы вплотную подходим к важнейшей особенности японских стихов, делающей невозможным их дословный и точный перевод. Это – омонимия: когда звучащие одинаково слова могут означать самые разные вещи. Нужно помнить, что в японском языке было всего пятьдесят слогов (а сейчас и того меньше); а когда слогов мало, а хочется выразить многое, такой лингвистический нюанс вполне возможен.

Рассмотрим выделенные слова. Фуру означает «идти» (про дождь), но кроме этого означает «проходить» (о времени) или ещё более частое значение – «старый». То есть поэтесса пишет о том, что идут дожди, но читатель понимает: она говорит, что постарела.

Или слово нагамэ: оно означает «долго задумчиво смотреть», но кроме этого может означать «долгие дожди» (нага + амэ). Всего тремя слогами нарисована законченная печальная картина – женщина долго и задумчиво смотрит на бесконечный дождь за окном.

В этом и есть талант Оно-но Комачи (изящное использование подобных какэ-котоба («слов с двойным значением») всегда было признаком высокого уровня поэтического мастерства), и в этом же – непосильная задача для переводчика, который понимает, сколь многое надо бы объяснить и сколь лаконична при этом форма.

Более поздний пример любопытного использования этого приёма можно обнаружить в «Ямато моногатари» X века. Там один чиновник, который с нетерпением ждёт, что ему в честь Нового года пожалуют четвёртый придворный ранг, получает от своего товарища, который служил наместником в столице, письмо с новостями.

«С нетерпением и радостью вскрыл он послание, смотрит, а там речь идёт о множестве разных разностей, и лишь в той стороне, где пишется дата и тому подобное, начертано такое:

Тамакусигэ Драгоценная шкатулка для гребней, Фута то сэ авану Крышка и низ не встречаются Кими га ми во В тебе. Акэнагара я ва Ты всё ещё открыта? Аран то омохиси А я думал, что уже нет.

Увидел он это, безгранично опечалился и заплакал. Что не дали ему четвёртого ранга, в самом письме ни слова не было, только то и было, что в танка».

Очень изящная литературная загадка, которая и в те времена, когда это было написано, вполне возможно, воспринималась читателями как небольшой ребус. Почему же главный герой этого отрывка, прочитав письмо про шкатулку для гребней, так сильно расстроился?

Ответ заключён в выделенных словах. Футатосэ – не только «крышка и низ»: это слово также может означать «два года». Но самое главное заключено в слове акэ: это не только «открывать», но и «красный» – цвет одежд пятого придворного ранга. Чиновники четвёртого ранга носили одежды голубого цвета. Таким образом, заключительные строки стихотворения можно переводить и таким образом:

Два года не встречались мы с тобой. Всё ещё цвет твой алый? А я думал, что уже нет.

Был и ещё один приём, к которому любили прибегать хэйанские поэты – ута-макура («изголовье песни»), а попросту говоря – упоминание названия той или иной местности. По описанию может показаться не очень затейливо, но мы не совсем представляем себе контекст этой поэзии, а значит, и силу воздействия этого топонима на читателя того времени. Давайте помнить: аристократы Хэйана почти никогда и никуда не выезжали и свою страну почти не видели. Любое путешествие означало много подготовки и очень много бытового дискомфорта. Иногда можно было съездить в паломничество в святилище неподалёку или послушать кукушек, но долгие путешествия – слишком сложное мероприятие, а аристократы были довольно-таки ленивы.