Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 51)

Увы, в этой главе не нашлось места всем великим авторам, ибо в истории Японии столько поэтов, сколько ни в одной другой стране: на протяжении многих веков там сочиняли стихи абсолютно все, безотносительно статуса и рода занятий. Но хочется верить, что и этот, пусть короткий и лаконичный, обзор, поможет читателю увидеть сокрытое в листве и научит читать немного по-другому.

Начало японской литературы очевидным образом упирается в появление и распространение в японском обществе письменности, а её формирование в Японии заняло несколько столетий и сопровождалось определёнными нюансами, без знания которых невозможно понять ни японскую поэзию, ни литературу, ни образ мышления в целом. Этот долгий и кропотливый процесс начинается с того, что было решено заимствовать систему письменности из Китая – чтобы как-то записывать слова, которыми японцы давно изъяснялись. Эту письменность мы привыкли называть иероглифами, а в западной традиции более распространено собственно японское название – кандзи (漢字 – «знаки эпохи Хань»).

Решение, если смотреть на него из сегодняшнего дня, не самое дальновидное. В японском языке всего 50 слогов, и использовать для их записи несколько десятков тысяч символов, существовавших в китайском, не слишком эффективно, а скорее может приводить к сложностям и непониманию. Но с другой стороны, выбора особо не было: сами японцы придумать ничего подходящего в тот момент, похоже, не могли, а подсмотреть больше было не у кого.

Как можно было ожидать, это неизбежно привело к тому, что на первых порах для записи отдельных слогов люди выбирали самые разные иероглифы, и этот выбор был ограничен лишь фантазией сочинителя: никакой единой системы не существовало, царил иероглифический хаос, и по этой причине первые японские документы прочесть до сих пор невозможно. Долгожданное единообразие появилось лишь спустя несколько столетий.

Скорее всего, вначале письменность оставалась прерогативой официальных писцов ещё и потому, что китайский язык легче в освоении для чтения, нежели для письма, и поэтому его тяжело распространять в обществе[72]. В итоге этот процесс занял настолько много времени, что первые японские книги были написаны лишь спустя пару столетий с момента принятия китайского письма на государственном уровне.

Первыми литературными памятниками, созданными японцами, считаются мифологические своды «Кодзики» (712 г.) и «Нихонги» (720 г.), о которых мы уже говорили в ходе рассмотрения японской религии. Кроме них примечателен свод «Фудоки», который обычно переводится как «Описание обычаев земель», но можно читать и трактовать более красиво: «Записки о ветре и земле». Это – первая попытка исследования японцами своей страны, описания её природы и местных традиций, а также важный источник для историков.

Но формирование японской литературы – как и японского языка в целом – происходит не благодаря древним мифам, историческим хроникам или описаниям родной страны, а благодаря поэзии. Именно стихи помогли японцам нащупать свой язык и самые красивые способы выражения на нём своих мыслей. Испокон веков поэзия была тут важнейшим из искусств, и вообще трудно вспомнить страну, в которой стихам придавали бы такое значение, как в Японии, – и на самом высоком государственном уровне, и в повседневности.

Стихи тут служили не только способом признания в любви (хотя и им, разумеется, тоже), но и важнейшим социальным элементом, способом продвижения по карьерной лестнице и незаменимым приятным способом скоротать досуг. Их в огромных количествах слагали на грандиозных поэтических турнирах (где судьёй мог быть отрёкшийся император), выпивая сакэ с друзьями, отправляясь в путешествие или просто глядя вечером на то, как красивы на закате родные края.

К сожалению, знакомясь с японской поэзией в переводе, мы лишены возможности понять всё её очарование: оно во многом в слогах и ритмике, а кроме этого – в игре слов и их значений. Впрочем, большинство этих нюансов сегодня может быть непонятно и большинству японцев, так что сильно переживать на этот счёт всё-таки не стоит. Классическая японская поэзия была создана аристократами для людей своего же круга, они явно не рассчитывали, что грядущие поколения (тем более в далёкой стране, о которой они ничего не знали) будут внимательно читать и наслаждаться этими строками в переводе, выискивая истинные смыслы. Это наверняка сильно бы им польстило.

Японцы сочиняли стихотворения с того самого момента, как познакомились с этой китайской традицией, которая пришлась им по душе, но в итоге возвели искусство поэзии в главнейший принцип, вложили его в основу своей жизни и подняли благодаря этому на совершенно недостижимую высоту. При этом основные правила стихосложения они постепенно меняли, пока в итоге не дошли до трёхстиший, состоящих всего из 17 слогов.

Но до этого должно было пройти ещё немало столетий, а первым серьёзным поэтическим памятником Японии принято считать антологию «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»)[73], составленную в VIII веке, в эпоху Нара.

«Манъёсю» – проект мощный по целому ряду причин. У японцев будет множество поэтических антологий (и поистине нечеловеческое количество стихов), но это – самая первая и во многом заложившая основу стихосложения. Тут встречаются стихи разных размеров и стилей, тут ещё нет единой традиции: японцы только нащупывают эту форму искусства и выражения своих мыслей, которой предстояло так повлиять на их культуру.

Кроме того, в отличие от более поздних многочисленных поэтических антологий, где были собраны стихи аристократического сословия, тут представлены все слои японского общества – от лесоруба до императора. Поэзия тогда ещё не стала элитным развлечением высшего общества, а была доступна всем: даже самые простые люди могли представить свой опус широкой пуб-лике и рассчитывать на включение в государственную антологию. Такое в японской истории случается в первый – и в последний раз.

Важный аспект «Манъёсю» – это язык, которым эти стихибыли написаны. Китайские иероглифы к тому времени стали основой японского языка (и остаются ей по сей день), но определённая путаница в их использовании всё же оставалась. В «Манъёсю» же эти знаки используются в соответствии с их звучанием в японском языке. По сути, этот набор иероглифов можно назвать фонетической азбукой: так был совершён важный шаг на пути к созданию японского языка. Эту письменность так и назвали – манъёгана, в честь самой антологии. От того набора иероглифов, который использовался там, впоследствии про-изошли две слоговые азбуки хирагана и катакана, о которых будет рассказано чуть ниже.

В «Манъёсю» немало стихотворений – около четырёх с половиной тысяч, и тематика их весьма различна. Благодаря этой антологии мы можем заглянуть куда-то совсем в глубь японской культуры и японского сознания, без последующих пластов культурных заимствований и наслоений. Тут и восхищение природой, и легенды о молодильной воде, и щемящее ощущение бренности бытия – невероятный набор из того, что бередит душу японцам и поныне. Отдельный цикл посвящён сакэ, где красноречиво звучит любовь японцев к этому священному напитку:

Как же противен Умник, до вина не охочий. Поглядишь на него: Обезьяна какая-то.

В отличие от более поздних антологий, стихотворные размеры тут разнятся: от классических пятистиший до куда более длинных стихов – нагаута («длинные песни»). Впрочем, подав-ляющая часть этих стихотворений всё же пятистишия. Эту традиционную поэтическую форму назовут вака («японские песни»), или же танка («короткие песни»).

О ней следует рассказать подробнее, поскольку многое в этом жанре может удивить неподготовленного читателя. Даже тот факт, что строчек здесь пять, указывает на то, что перед нами не самая очевидная форма поэзии.

Об этой особенности японской эстетики мы уже говорили: симметрия делает вещи неинтересными, нарушает их возможную красоту. Истинная же красота – в чуть неправильных, несимметричных вещах. В поэзии от этого также не уйти. Четверостишиями писали повсюду в мире, четверостишиями писали даже в Китае, но японцы всё равно создали свою поэзию из пяти строк, а потом и вовсе из трёх.

Кроме того, здесь отсутствует понятие рифмы. Оно никогда японцам даже не приходило в голову, поскольку было для них слишком очевидным. Когда гласных звуков в языке всего пять («а», «и», «у», «э», «о»), так или иначе, рифмы будут получаться сами собой, поэтому выстраивать стихотворение вокруг них – как-то совсем плоско и неинтересно. В XIX веке, когда японцы познакомились с европейской системой стихосложения, они предпринимали попытки писать стихи в рифму, но звучало это скорее комично, и традиция эта не прижилась.

С отсутствием рифмы, вероятно, и следует связывать лаконичность формы. Если строк в стихотворении больше разумного предела, и они при этом никак не рифмуются, то подобное стихотворение неизбежно начинает сильно походить на прозу. Поэтому тут сформировалось негласное правило: если стихи – то короткие. А проза – пусть будет длинная.

В ритмике японской поэзии тоже есть определённые нюансы, к которым мы не привыкли. Ещё со времён греческих гекзаметров европейская традиция стихосложения строилась на чёткой метрической структуре (ямбы, хореи, «из дактиля в дактиль» – это сразу даёт стиху прочный каркас). Это называется силлабо-тоническим стихосложением: в нём ударные и безударные слоги чередуются в определённом порядке.