Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 50)
К тому же Феноллоза говорил про искусство, называя его английским словом
Для японской публики эти идеи звучали поистине революционно, но нужно помнить: в это время японцы были готовы к революции и ежедневно осуществляли её во многих сферах жизни. Так и традиционные каноны красоты в искусстве оказываются под вопросом, а символом прогресса становятся западные художественные идеи.
Одним из первых художников, вдохновившихся новыми техниками и возможностями, был Такахаси Юичи (1828–1894 гг.), который, увидев европейские картины, провозгласил: «Истинный вкус в том, чтобы быть верным природе». Результаты его увлечения крайне любопытны: классические японские образы оказались переосмыслены им через призму западного искусства.
Надо сказать, что не все разделяли этот подход. Куртизанка из Ёсивары, позировавшая ему для его известной работы «Ойран», осталась недовольна результатом, заявив, что она выглядит вообще не так, как её изобразили. Это и неудивительно: после столетий приверженности определённой художественной традиции крайне сложно привыкать к новой, тем более кардинально отличающейся. Но эксперименты Такахаси положили начало новому жанру японского искусства –
Мэйдзийское правительство проводило выставки работ в европейском стиле и всячески продвигало это направление живописи среди художников. Многие уезжали на стажировки в Европу и по возвращении открывали свои школы.
Некоторые уезжали и не возвращались, как, например, Фудзита Цугухару. Приехав в Париж в 1913 году, он так и остался там, снискал большую популярность за свой экстравагантный японский стиль, рисовал кошек и обнажённых красавиц, получил французское гражданство и с успехом проводил выставки своих работ. Ближе к концу жизни он принял христианство и взял европейское имя Леонард, под которым и вошёл в историю мировой живописи.
Другие художники, как Каванабэ Кёсай или Огата Гэкко, открывали новые грани японской живописи, обращаясь к традиционным сюжетам. Кано Хогаи, официальный наследник школы Кано, как и его предшественники, продолжал роспись свитков в китайской манере, и они с успехом продавались в Америке. Кобаяси Киёчика выпустил серию гравюр со знаменитыми видами Токио, в которых можно увидеть влияние Хиросигэ в той же степени, что и отражение современности: на одной из его известных гравюр несётся в лунном свете огромный чёрный паровоз.
Не меньшее влияние оказала на японцев и западная архитектура. В 1877 году по приглашению японского правительства туда приехал британский архитектор Джосайя Кондер – читать лекции в Императорской Высшей школе инженерных наук[71] и строить здания, которые выглядели в Японии конца XIX столетия вызывающе величественно: такой архитектуры там ещё не было. Увы, до наших дней дожило лишь несколько его работ, но и на них можно смотреть долго. Одна из самых известных – резиденция Ивасаки неподалёку от парка Уэно.
Одним из лучших студентов Кондера был Тацуно Кинго, который в 1919 году построил величественное здание Токийского вокзала из красного кирпича – в лучших традициях британской архитектуры. Сегодня посреди серых и безликих небоскрёбов района Маруноучи в центре Токио он выглядит гордым островком истории, встречающим всех, кто приезжает в японскую столицу.
Можно ещё долго описывать влияние европейского искусства на Японию; но, кажется, архитектура города, красота и величие которого видны и сегодня, может стать подходящим финалом для нашего рассказа.
К сожалению, многое из того, что требует описания или упоминания, осталось нерассказанным, но это, пожалуй, является неизбежной данностью любых очерков и книг, посвящённых японскому искусству.
Впрочем, такая задача перед автором и не стояла. Гораздо важнее было обрисовать важные тенденции и проследить путь развития этого искусства – от глубокой древности до наших дней, дать читателю возможность искать и удивляться открытиям самому.
Кроме того, если верить японским канонам, именно в недосказанности и заключается самое важное. А значит, можно заканчивать эту главу, оставлять пустое пространство снизу – и двигаться дальше.
Глава 5
Мешок с песнями
Японская литература не слишком хорошо известна массовому читателю: едва ли будет преувеличением сказать, что она знакома скорее на уровне общих ассоциаций, нежели по конкретным прочитанным произведениям. Что может вспомниться в первую очередь, – так это лаконичная поэзия (почти все слышали, что японцы любят сочинять короткие трёхстишия хайку и пятистишия с названиями, похожими на наши бронированные боевые машины), различные самурайские сочинения (тот самый пресловутый «кодекс бусидо»), «Мемуары гейши» Артура Голдена и прочие истории о японских красавицах в кимоно. Ну и довершает эту картину величественный и непоколебимый Харуки Мураками, столь же близкий западному читателю, сколь и непохожий на японского писателя.
Это феномен, в целом свойственный восприятию Японии в массовом сознании: многие признают её изящество и красоту, но не всегда представляют конкретные примеры и проявления этого изящества. В случае литературы наше понимание осложняется ещё и тем, что мы её воспринимаем не напрямую от автора (как, к примеру, картину), а через посредника: все слова для нас заботливо подобрал переводчик, поэтому это отчасти выражение его мыслей, неизбежно лишённое оригинальной ритмики или некоторых смысловых нюансов оригинала, невыразимых в других языках.
Как будет следовать из некоторых примеров, рассматриваемых в ходе этой главы, глаза, которыми переводчик видит описываемую автором картину, и язык, которым он при этом пользуется, оказывают большое влияние на конечный смысл: словно мы видим эту самую картину через очки. Вроде бы то же самое, но на самом деле – не совсем.
Однако, разумеется, это лишь вступительные замечания, не ставящие целью принизить труд, важность и талант переводчиков и совершенно не умаляющие необходимости читать японскую литературу в переводе, если оригинал непонятен и недоступен. Даже в этом виде она достойна нашего внимания и может открыть нам те грани восприятия мира, которые были до этого незаметны.
Поскольку Япония столь долгое время была и географически, и политически изолирована от всего остального мира, странно было бы искать в её литературе привычные для нас черты. Знакомые нам жанры тут могли вовсе не зародиться, а оторванность от мирового контекста позволила взамен создать что-то самобытное и уникальное. В поисках литературного влияния и вдохновения обращаться тоже было особо некуда; разве что к Китаю, но и это себя со временем исчерпало. Японской литературе оставалось искать вдохновение внутри самой себя, и поэтому обращение к древним классическим сочинениям и чёткое следование канонам стали тут отличительными признаками литературного мастерства.
Собственно, во многом это и делает классическую японскую литературу не очень понятной современному читателю: в ней тяжело найти динамичные и захватывающие сюжеты с кульминацией, от которой невозможно оторваться, или ярких и сложных героев, которым захочется сопереживать. Взамен этого она нетороплива и внимательна к деталям: автор скорее предпочтёт уделять огромные отрывки текста описаниям нарядов придворных дам или изложению родословной самурая со всеми подвигами его славных предков.
Да и те составляющие литературного мастерства, которое так почитали древние японцы, нам уже не столь очевидны. Отсылки к китайским (да и пусть даже японским) классическим стихам из нашего столетия не видны, а тщательное следование канонам в современном контексте может скорее восприниматься как шаблонность или использование банальных приёмов. Примем это как данность: мы явно не целевая аудитория этих произведений, мы слишком из другой культуры, у нас слишком отличный от японского язык, чтобы насладиться замыслом во всём его великолепии.
Но это не значит, что от этой литературы невозможно получать подлинное удовольствие. Это, разумеется, возможно; и удовольствие чаще оказывается тоньше, чем мы привыкли: как будто мы переводим фокус резкости с базового стандартного уровня на более глубокий, где яснее проявляются цветки глицинии, вышитые шёлком на верхнем платье придворной дамы, или стрекотание кузнечиков в густой траве в жаркий летний полдень. В этих деталях зачастую и оказывается сокрыто то, что по-настоящему трогает сердце.
Иными словами, для наслаждения японской литературой требуется правильным образом настроить своё чтение и восприятие текста, и тогда она откроет себя внимательному читателю во всей красе и вознаградит его сполна за потраченные усилия. Но не следует думать, что все японские произведения сложны для понимания и открываются лишь избранным. Среди тонны довольно шаблонных стихотворений, написанных аристократами за несколько столетий, попадаются истинные жемчужины, понятные человеку безотносительно языка и культуры. Лаконичное хайку в надлежащем настроении способно разбередить душу так, как не могут порой сделать повести на двести страниц. Важно знать, где искать, и не менее важно обладать чутким сердцем (как бы банально и высокопарно это ни звучало). Чуткость и восприимчивость к прекрасному, пожалуй, главнейшие условия для получения удовольствия от японской литературы.