Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 46)

Увлечение ароматами занимало японцев с древнейших времён. В эпоху Хэйан все уважающие себя аристократы должны были делать духи` и благовония: наряду с почерком и качеством стихотворения дама оценивала кавалера, принюхиваясь к бумаге, на которой оно было написано. В эпоху Камакура вошли в моду тōкō – состязания по угадыванию ароматов. Участники должны были подготовить свои благовония, а после возжигания и оценки требовалось подобрать для каждого аромата подходящее название из классической литературы; впрочем, содержание конкурсов могло различаться. В эпоху Муромачи это искусство получило каноническую форму (и вместе с ним иероглиф дō (道 – «путь»), для того, чтобы впоследствии стать популярной забавой не только среди аристократов, но и среди простых горожан.

Но и этим список искусств Японии, расцветших в суровую эпоху Муромачи, не ограничивается. Влияние дзэн-буддизма проявилось ещё в одном японском феномене, известном сегодня всему миру – это лаконичные карэсансуй, известные нам как сады камней.

История японских садов – концепция, заключающаяся в со-здании идеальной природы в отдельном замкнутом пространстве, – восходит к эпохе Асука, когда японцы, привезя из Китая техники садового искусства, начали применять их у себя. Эта тенденция стала модной, и императоры считали хорошим тоном иметь сад с непременной отсылкой к зарубежному канону. Так, у императрицы Суйко был сад, в котором возвышалась искусственно созданная гора Сумэру[63], а во дворце её дяди Сога-но Умако был сад с небольшим озером и маленькими островами, символизировавшими острова Восьми бессмертных[64] из даосского пантеона.

Хэйанские аристократы, порой сутками не покидавшие пределы своих имений, продолжили эту традицию, но установили свои правила. Это называлось фӯ-суй (более знакомо нам под китайским названием фэн-шуй) и относилось к созданию любых пространств вообще. Если даже столица была построена по этому принципу (см. главу «Древняя Япония» из книги «Я понял Японию: от драконов до покемонов». М.: Издательство АСТ, 2023), то все сады в ней – и подавно.

«Сакутэйки» XI века («Записи о создании садов») – первый японский литературный труд на эту тему – учит тому, что есть пять основных видов садов, что поток воды должен приходить с востока, идти под домом и уходить на запад, чтобы Синий дракон относил плохую энергию Белому тигру, что особую роль должны играть камни, и надо класть их не по своему разумению, но внимательно прислушиваясь к тому, что говорит сад.

В этих садах появляются каменные светильники, изящные мостики, красно-белые карпы в прудах, бережно подстриженные низенькие деревья, мох для того, чтобы придать налёт времени, и цветы по сезону, чтобы подчеркнуть хороший вкус. И, конечно, камни – поскольку камни символизируют горы, а это и основа китайской садовой традиции, и важный синтоистский элемент.

Когда военачальники освоили технику обрезки и подъёма огромных камней для строительства замков, каменные плиты стали появляться и в их садах, придавая аристократическому изяществу необходимую суровость. Однако дзэн-буддизм пошёл ещё дальше и убрал из японских садов все элементы, кроме самой их основы – камней.

Идея удивляет своей лаконичностью. Засыпать площадку пес-ком или мелкой галькой, положить туда камни – и готово: при надлежащем воображении можно легко увидеть в песке океан, а в камнях – острова. Ещё одна прекрасная иллюстрация тезиса о том, как важны тут символы и как легко они могут заменить реальность. Но всё самое важное, конечно, в деталях.

Аккуратные круги, волнами расходящиеся вокруг камней, сделаны граблями, сами камни выложены с определённым умыслом, в соответствии с правилами, неведомыми нам. В отличие от классических японских садов, где человеческая рука была во всём, но была при этом незрима, сады камней изначально преподносятся как творение человека, созданное в гармонии с природой. Мы понимаем, что это искусственно, и эта искусственность тут не скрывается, а наоборот – выходит на первый план.

Самый знаменитый сад камней, созданный в 1499 году мас-тером Соами, находится в храме Рёандзи. Его известная особенность в том, что там пятнадцать камней, но из какой точки ни смотри на эту композицию, видно только четырнадцать: один камень всегда оказывается закрыт каким-нибудь другим. Можно долго ходить по веранде в поисках идеального ракурса, который мог бы перехитрить замысел мастера, но через какое-то время понимаешь, что это бесполезно. Да и суть явно не в этом: лучше просто сесть на любое место и ещё раз посмотреть на этот гравий и эти камни.

Сад камней в Рёандзи. Киото, преф. Киото, Япония

Трудно с уверенностью утверждать, что хотел сказать этим Соами, поэтому нам остаётся только предполагать. Один из вариантов – что глазам можно до определённой степени доверять, но всего они не увидят. И наше внутреннее знание (в данном случае о том, что пятнадцатый камень есть) оказывается более истинным, чем то, что мы можем воспринять органами чувств.

А может, это вообще о другом. Японская культура – не столько про аналитическое восприятие, сколько про интуитивное ощущение, поэтому лучше каждому самому прийти в Рёандзи, найти себе место на деревянной площадке – и просто смотреть на камни.

Как можно заметить, междоусобные войны не стали причиной упадка японской культуры, но даже наоборот – послужили её развитию и подарили миру такое искусство, которое, возможно, не получилось бы в других условиях.

Но однажды войны закончились, в стране снова воцарился мир, а на смену расцвету изящных искусств и скромной прос-тоте эпохи Муромачи пришло совсем другое время – триумф городской культуры, простых и доступных удовольствий, массового искусства и радостей жизни. Это время «плавающего мира» – эпоха Эдо.

Токугава Иэясу, первый сёгун последнего сёгуната, в начале XVII века переносит столицу из Киото на северо-восток – в город Эдо, где начинает формироваться городская культура, несвойственная предыдущим периодам. Дело было в том, что в Эдо вынуждены были жить семьи даймё со всей страны, и для того, чтобы удовлетворить потребности огромного количества людей самых разных интересов и возрастов, там возникло большое количество разных забав. Однако публика была уже куда более простой, чем когда-то в аристократическом Киото, и искусство стало меняться в соответствии со вкусами и пожеланиями новых хозяев жизни.

На смену буддийским сутрам со сложными иероглифами приходят фривольные сочинения, написанные азбукой; вместо строгого театра нō, наполненного отсылками к древним текстам, появляется яркий и карнавальный кабуки со смешными танцами и раскрашенными лицами. И в довершение ко всему в центре города вырастает «квартал красных фонарей» и плотских утех – Ёсивара. Аристократы из Киото брезгливо поморщились бы от таких нравов, а нам из сегодняшних дней это кажется ещё вполне изящным.

Все эти простые радости жизни и были связаны с понятием «плавающий (или изменчивый) мир» – укиё. Главная идея заключалась в том, что наш мир течёт и меняется, а жизнь, кажущаяся долгой, пролетает за один миг. Поскольку сделать с этим решительно ничего нельзя, единственное, что остаётся – это предаваться развлечениям, которые вокруг в изобилии. И этим развлечениям совершенно не обязательно быть особо высокоинтеллектуальными: чем проще, тем понятнее и лучше. В конце концов, японцы, закалённые тяжёлыми условиями жизни, во все времена были гедонистами, понимая радость от вкусных блюд и напитков, горячей ванны о-фуро и других простых радостей жизни, так что и эта концепция пришлась им по душе.

Начало этого периода было ознаменовано строительством к северу от столицы храмового комплекса Никко Тосёгу, посвящённого памяти великого Токугавы Иэясу. Роскошные храмы и богато отделанные строения, украшенные яркими причудливыми орнаментами, вписаны там в горные пейзажи и рощу из криптомерий. Архитектуру Никко за яркость красок и роскошь форм иногда называют «японским барокко»: золотые панели, вырезанные из дерева фигуры животных и растений, завораживающие декоративные эффекты – это была роскошь периода Момояма, доведённая до крайней степени. Японцы, считая это святилище одной из вершин своей архитектуры и восхищаясь его роскошными видами, говорят: «Не говори “достаточно”, пока не увидел Никко».

Ворота храмового комплекса Никко Тосёгу. Никко, преф. Точиги, Япония

Над входом в один из павильонов можно увидеть маленькую фигурку спящей кошки: в этом мавзолее похоронен сам Иэясу. Но кошечка всё равно уступает в популярности трём обезьянам, вырезанным под крышей древней конюшни, – знаменитым сандзару. Образ этот очень известен: одна закрывает глаза (мидзару – «не вижу»), другая – уши (кикадзару – «не слышу»), третья – рот (ивадзару – «не говорю»). Все вместе они как бы обозначают: «Не вижу зла, не слышу зла, не говорю зла». По одной из версий, это символизирует детство: только в этом возрасте возможно такое обособление от всего плохого и злого.

Роскошный комплекс Никко с его причудливым ярким декором представляет собой удивительную противоположность ещё одному шедевру японской архитектуры, построенному в то же время, но гораздо менее известному среди туристов, – Императорской вилле Кацура.