Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 45)

В конце XVI столетия в Киото начинает формироваться стиль керамики под названием раку, основные особенности которого были монохромная глазурь, асимметрия, неравномерная толщина стенок – иными словами, внешняя простота, на самом деле подразумевающая внимательное отношение создателя к каждому элементу. Раку – это фамилия рода, семейная традиция, вышедшая за пределы одной семьи и перешагнувшая через столетия, получившая последователей из числа выдающихся мастеров эпохи Эдо и до сих пор считающаяся непревзойдённой высотой в мире керамики.

Технология изготовления этих чаш была непроста: изделия лепились вручную, а после обжига резко охлаждались, что придавало им особую выразительность. Принципы, заложенные в эстетику раку, могли сперва показаться современникам новаторскими и достаточно смелыми: внешняя непритязательность ещё не была утверждена в массовом японском сознании как высшая степень совершенства. Однако, возможно, во многом благодаря этому решению, придававшему повседневным керамическим изделиям живость и индивидуальность, и происходила постепенная переоценка эстетических канонов.

Говоря о красоте чайных изделий, можно вспомнить следующую историю, иллюстрирующую важные черты японского отношения к прекрасному.

В 1581 году один самурай остановился на ночлег в бедном крестьянском доме в предместьях Киото и увидел там глиняный сосуд для хранения чая – рыжеватого цвета, с потрескавшимся черным лаком по краям. В этой безыскусной простоте скрывалось настоящее совершенство, и самурай попросил хозяйку продать ему этот сосуд, предложив семьдесят монов – сумму, которую она даже никогда в руках не держала. Сделка благополучно состоялась, и, вернувшись к себе в замок, он через несколько дней показал эту покупку своему господину, знатному даймё. Тот оказался также очарован её красотой и выкупил её за ещё бо´льшую сумму. Так простой чайный сосуд из крестьянской лачуги стал культурным достоянием, передававшимся в числе фамильных реликвий рода Хосокава.

Помимо самой очевидной идеи о простоте и скромности красивых вещей эта история иллюстрирует ещё несколько отличительных черт японской культуры.

Во-первых, удивительное единодушие: всем нравится одна и та же вещь, поскольку в японской традиции вкус – понятие не столько индивидуальное (мне нравится, а другому может и не понравиться), сколько коллективное, когда всем нравится одно и то же и стандарты красивого хорошо известны.

И во-вторых: поскольку настоящая красота – в простоте, а не в роскоши, то вкус и обладание красивыми вещами оказываются совершенно не связаны с материальным положением. Это в Европе только богатые люди могли окружать себя красивыми вещами, а остальным приходилось обходиться чем-то некрасивым и неказистым. В Японии же бедняки имели не меньше возможностей обладать красотой, чем богачи (а то порой и больше), что и показывает приведённая выше история.

Таким образом, в японской культуре бедность оказывается дороже богатства, и это очень тесно связано с упомянутым выше понятием ваби – тем самым странным для европейцев эстетическим идеалом, согласно которому самое простое и безыскусное является самым драгоценным.

Но ещё один важный момент эстетики раку – это внешнее несовершенство этих изделий. Как уже можно было понять, для того, чтобы стать для японцев красивой, вещь таковой быть не должна. Всё по-настоящему совершенное не может быть красиво. Идеальные пропорции, выверенная симметрия – всё это убивает настоящую красоту. Или, как говорил дзэнский патриарх Дзэккай: «Великое искусство – оно как бы неумелое».

Чтобы получать истинное удовольствие от красоты, мы должны видеть изъяны, сколы и потрескавшийся лак на чашке, иначе вещь будет слишком совершенной, чтобы быть по-настоящему красивой. Отчасти с этим связно появившееся в Японии искусство кинцуги: когда разбившуюся посуду не выбрасывают, а склеивают заново золотом, тем самым придавая ей дополнительную ценность. В несовершенстве также проявляется наше сопереживание и соучастие в восприятии, поскольку совершенное не нуждается в сопереживании, разве что в восхищении[62]. «Человеческому сердцу легче принять вещи неидеальные», – так это формулирует Раку Кичи-дзаэмон Пятнадцатый, продолжающий сегодня многовековую гончарную традицию.

Это перекликается с тем, что Дональд Кин называет асимметрией – одной из ключевых, по его мнению, особенностей японской эстетики. Всё правильное, ровное и симметричное – мёртвое; живое – напротив, слегка неровное и несимметричное. Своим тяготением к нарушению симметрии японское искусство часто нарушает каноны, к которым мы привыкли, и этим самым иногда ставит в тупик.

Это можно увидеть и в поэзии. В классических формах японских стихотворений – танка и хокку – по пять или три строчки соответственно (хотя и в Китае, и в Европе их, как правило, четыре). Это можно увидеть в японских садах, пренебрегающих симметрией ради воссоздания природного замысла. Это можно увидеть даже в уроках каллиграфии в японской школе: детей учат, что, пересекая вертикальной чертой горизонтальную, они не должны её проводить ровно посередине. Если взять чуть левее или чуть правее, получится и интереснее, и красивее.

Однажды Сэн-но Рикю принимал у себя своего господина, великого Тоётоми Хидэёси: тот захотел посмотреть его знаменитый сад с вьюнками. Однако перед приходом Хидэёси он срезал все цветы, которые так долго выращивал. Когда его господин увидел голые обрезанные стебли, он пришёл в ярость, и тогда Рикю отвёл его в свою чайную комнату и указал на токоному: там в полутьме стояла ваза, а в ней – единственный оставленный мастером цветок, в котором в тот момент сошлась вся красота уничтоженного сада. Чайный мастер был прощён, а Хидэёси получил важный урок о том, что является по-настоящему красивым.

Раку IX. Чёрная чаша «Сёрэй» («Состарившаяся сосна»). Ок. 1810–1838 гг. Музей искусств округа Лос-Анджелес, Лос-Анджелес, США

Сэн-но Рикю хотел научить своего господина тому, что истинная красота заключается не в обилии, а наоборот – в одном-единственном предмете, который символически передаёт всю мощь природного замысла. Цветок был самым наглядным способом объяснить это ещё и потому, что цветы в нише были важным элементом чайной церемонии. Умение создать красивую композицию из срезанных цветов, дав им новую жизнь, стало ещё одним важным искусством, удивительно контрастирующим с суровым временем, когда оно появилось.

Речь идёт об искусстве аранжировки цветов – икэбана. Это слово можно перевести как «живые цветы», и, хотя речь идёт о срезанных цветах, противоречия в этом нет: став произведением искусства, цветы тем самым как бы получают новую жизнь.

Традиция использовать цветы в вазах в качестве подношения богам пришла в Японию вместе с буддизмом, но любимым цветком буддизма был лотос, а японцы отошли от этого канона, начав использовать цветы в соответствии с сезоном. Ниша токонома стала идеальным пространством для того, чтобы поместить туда вазу с цветами, и благодаря этому постепенно в домах стали появляться цветочные композиции, известные в то время, как рикка («стоячие цветы»). Но со временем японцам стало тесно в этой форме, и возник более свободный стиль нагэирэбана («вброшенные цветы»).

Первой школой икэбаны принято считать школу Икэнобо, основанную в середине XV века в Киото буддийским монахом Икэнобо Сэнкэем. Давайте дадим ему слово:

«Я провёл в уединении много досужих часов, находя удовольствие в том, что собирал ветки старых засохших деревьев и ставил их в разбитый кувшин. Когда я сидел, всмат-риваясь в них, разные мысли приходили мне в голову. Мы прилагаем столько усилий, чтобы построить сад из камней или фонтан во дворе, забывая, что искусство икэбана даёт возможность увидеть в одной капле воды или в небольшой ветке бескрайние горы и реки за самое малое время. Поистине это чудотворное искусство».

Если сейчас икэбана видится простором для творчества, и при создании композиции можно использовать самые разные элементы, то её классические правила гораздо строже. Три цветка, лежащие в основе композиции, называются син, соэ и хикаэ (символизируя триаду Небо – Человек – Земля), и они должны быть не просто определённой длины, но и находиться под определённым углом друг к другу.

Нужно помнить и о важности цветка в японской культуре в целом. Все знают, как много времени в течение года японцы проводят, любуясь различными растениями; кроме того, символ императорского рода тоже цветок – 16-лепестковая хризантема. Даже актёрское дарование метафорически называется «цветок». Поэтому выстраивание цветов в определённую композицию имеет и сакральные функции, являясь как бы посланием от людей богам в виде цветов, направленных вверх.

Разумеется, невозможно даже вкратце рассказать обо всех стилях и направлениях икэбаны, учитывая её развитие в XX столетии, связанное с появлением влиятельной школы Согэцу. Важнее то, что буддийская традиция в итоге привела японцев к созданию отдельного искусства (花道— «путь цветов» кадō).

Третьим важным искусством наряду с кадō (花道 – «путь цветка», икэбана) и садō (茶道 – «путь чая») было кōдō (香道 – «путь аромата»). Вместе они образуют Нихон сангэйдō – три главных искусства Японии. Но стоит признать, что, если первые два нашли путь к сердцам людей по всему миру, про кōдō известно не так много – и совершенно напрасно.