Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 44)

На протяжении трёх столетий представители школы Тоса были эдокоро-адзукари (придворными художниками), но их творчество претерпевало эволюцию: от ямато-э и иллюстраций к «Гэндзи моногатари» (см. стр. 186) в XV столетии – к китайским «цветам и птицам» и «горам и рекам» в эпоху Эдо. В итоге стили двух школ, будучи изначально разными, ближе к XVIII веку становятся почти неотличимы друг от друга.

Ещё одним последователем Сюбуна стал Сэссю, который, не отвлекаясь на золотую фольгу и яркость красок, продолжал традиции суйбоку-га, ездил стажироваться в Китай, а вернувшись, сказал, что видел прославленные горы и великие реки, искал мастера в четырёхстах провинциях, но не встретил никого, кто был бы равен Сюбуну.

Эта тенденция нам уже знакома. Как и многие другие жанры японского искусства, суми-э развивается по все той же схеме: заимствуется китайская форма, и ей следуют, пока непроизвольно само собой на её основе не начинает возникать что-то японское и самобытное. Сюжеты и пейзажи становятся ближе местным жителям, а техническое исполнение со временем начинает даже превосходить китайские оригиналы.

Но, говоря об искусстве эпохи Муромачи, нужно помнить не только о влиянии дзэн-буддизма. В первую очередь это время характеризуется бесконечными кровопролитными войнами – страну раздирали на части амбиции военачальников. Казалось бы, если даже древний Киото не уцелел и подвергся масштабным разрушениям за десять лет войны Онин (1467–1477 гг.), то какая вообще может идти речь о культуре? Тут бы жизнь свою сохранить, не до искусства.

Сэссю. Пейзаж четырёх сезонов. Осень. XV в. Токийский национальный музей, Токио, Япония

Однако, то ли в силу изначальной склонности японцев создавать красоту вокруг себя, то ли от необходимости чем-то компенсировать тяжесть военного времени (что-то типа защитной реакции на происходящие ужасы), но в это время не было упадка культуры, наоборот, происходит её расцвет, связанный с появлением новых жанров и искусств. И, что особенно удивительно, в этих искусствах нет ни намёка на то, что они были созданы в таких условиях.

Наверное, наиболее очевидным проявлением сурового времени кровопролитных войн в японской культуре того периода можно считать архитектуру: появляются поражающие своим великолепием замки, призванные не только защитить от атак противника, но и впечатлить его мощью и величием. Неслучайно период наиболее суровых баталий в японской истории обозначается названиями двух великих замков того времени: Адзучи-Момояма (замок Оды Нобунаги и замок Тоётоми Хидэёси)[60].

Разумеется, военные сооружения существовали в Японии и до этого, а первые упоминания о замках относятся к VIII веку, и это неудивительно, учитывая, что непростые отношения с варварами с северо-восточных окраин требовали хорошо организованной обороны. Но первые японские замки – это, как правило, высокие крепкие стены в неприступных горах: эстетическая функция там была далеко не главной. Замки новой формации, появившиеся в XV столетии, построены на холмах или равнинах, были хорошо заметны и не только неприступны снаружи, но и детально отделаны изнутри.

Роскошная архитектура периода Момояма тесно связана со стилем кадзари: украшением и декорированием замков занимались представители школы Кано, в первую очередь – знаменитый Кано Эйтоку (1543–1590 гг.), а поэтому жилые элементы, включая ширмы и раздвижные двери, становились настоящими произведениями искусства. На них появлялись жёлтые и красные клёны, роскошные ирисы, лепестки сакуры, сосны, огромные драконы, устрашающие тигры и изящные журавли, картины буддийской Чистой Земли перемежались с простирающимися монохромными горными пейзажами.

Со временем, однако, в этой живописи происходят тематические изменения, связанные с происходящими в стране событиями. XVI век – время начала контактов с португальцами и проникновения европейских элементов в культуру и быт. В предыдущей главе было упомянуто искусство Намбан – в эпоху Муромачи этим словом обозначали всё зарубежное и странное. Огромные корабли, нагруженные заморскими сокровищами, необычные лица людей и их причудливые одежды – всё это удивляло современников и неизбежно находило отклик в живописи. Так появляются намбан бёбу – ширмы, изображающие европейцев: эти существа, видимо, казались японцам столь же экзотичными, как и тигры с драконами.

Со временем японцы стали перенимать европейские техники живописи, и из XVI столетия до нас дошли не только золотые ширмы с величественными кораб-лями и европейцами в широких штанах, но и немногочисленные религиозные христианские изображения и пейзажи с привычной европейскому глазу перспективой. Их, впрочем, сохранилось немного, бо´льшая часть была уничтожена в ходе антихристианской кампании XVII столетия.

Подобно тому, как политические перипетии уничтожали живописные произведения искусства, они разрушали и могущественные замки, в которых те хранились. Большинство существующих сегодня замков Японии – отреставрированные версии разрушенных в ходе различных войн. Хотя есть и исключения, такие, например, как замок белой цапли – белоснежный Химэдзи в префектуре Хёго – или замок ворона – зловеще-чёрный Мацумото в префектуре Нагано.

По счастью, некоторые предметы интерьера, украшавшие дворцы японских военачальников, всё же дошли до наших дней, и по роскошным ширмам от мастеров из школы Кано можно почувствовать художественные вкусы того времени. Кроме того, сохранились величественные шлемы, лакированные ножны мечей и сёдла богатых даймё, а также роскошные одеяния их жён – шёлковые кимоно, расшитые бабочками и покрытыми снегом ивами. По этим элементам быта и моды можно судить о высоком уровне культуры периода Адзучи-Момояма.

Неизвестный художник. Прибытие португальского корабля, фрагмент. Ок. 1600–1525 гг. Рейксмюсеум, Амстердам, Нидерланды

На контрасте с величественной замковой архитектурой нужно упомянуть распространившийся тогда тип жилой архитектуры – сёин-дзукури. Если изначально слово сёин (書院) означало место для чтения сутр в храме, теперь его смысл расширился до жилого пространства в целом (и вместе с тем стал как бы намекать, чем следует заниматься дома). И влияние сёин-дзукури на современные японские дома и жилые пространства сложно переоценить.

Полы стали покрывать соломенными татами, которых раньше не существовало в японском жилище, в стене появилась ниша для свитка или вазы с цветами – токонома, а на входе оформилась прихожая гэнкан. Деревянные раздвижные двери сменились на более лёгкие фусума с использованием бумаги. Но главные принципы – лаконичность убранства и близость к природе благодаря террасе – остались без изменений.

Лаконичность жилых пространств была доведена до предела в пространстве чайных домиков – воплощённом эстетическом идеале дзэн-буддизма, постулировавшего отказ от богатств и умение ценить бедность и скромность.

Великий мастер Сэн-но Рикю в соответствии с эстетикой ваби сократил пространство чайного домика (чясицу) до минимума, всего до двух татами (около трёх с небольшим квадратных метров) – такие домики называются сōан («травяная хижина»). Дверной проём был низким, высотой около 70 сантиметров: для того, чтобы даже самый знатный вельможа, если хотел попробовать чай, должен был согнуться в три погибели при входе, демонстрируя своё смирение. С мечом туда тоже не пролезть – приходилось оставлять у входа.

Сама обстановка во время ритуала была также предельно простой: татами, звук булькающей кипящей воды в чайнике, свиток на стене, полумрак и тишина. На самом деле чайная церемония не только про чай и не столько ради чая: это включение всех сенсорных систем и органов чувств, где напиток играет ключевую роль в создании ритуала, но сам ритуал включает в себя и разглядывание, и (что не менее важно) бережное ощупывание чаши, и созерцание иероглифов на свитке.

Одна из знаменитых «чайных» мудростей гласит: (ичиго ичиэ 一期一会, дословно «одно мгновение, одна встреча»). Японская культура, внимательная к мельчайшим проявлениям окружающего мира, с той же скрупулёзной точностью относится ко времени, воспринимая его не как длинную дорогу, ведущую из глубин прошлого в туманы будущего, но деля на самые маленькие отрезки – мгновения, и видя ценность в каждом из них. Встреча гостей в чайном домике прекрасна тем, что никогда больше не повторится, и поэтому следовало наслаждаться не только негромким общением, но и всеми деталями изысканного чайного ритуала.

В нём были строгие правила, включающие в себя технику складывания фуросики[61], количество поворотов чашки перед тем, как подать её гостю, с какого колена вставать и как подавать сладости. Подчинить все аспекты жизни правилам – любимая черта японского народа; однако не из каждого свода правил в итоге рождается искусство. Чайная церемония – это именно тот случай, когда ритуал стал искусством: сегодня оно называется в Японии садō (茶道 – «путь чая»).

Чайная посуда и утварь – также предмет особого культа. К тому моменту уровень изготовления керамических изделий в Японии достиг очень высокого уровня – не в последнюю очередь благодаря пленным корейским мастерам, которые были вывезены с материка после странной и не слишком удачной военной кампании Хидэёси в Корее (подробнее об этом – в первой книге).