Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 42)
Важно, впрочем, остановиться не только на художественных особенностях, но и на технических. Основным материалом, как и прежде, оставалось дерево, но если раньше скульптура высекалась из единого куска древесины, то теперь всё чаще использовался метод совмещения нескольких элементов в одну скульптуру. Очень часто, например, лицо вырезалось отдельно и, подобно маске, накладывалось на остальную композицию. Это было связано со специализацией мастеров и разделением труда: каждый был профессионалом в чём-то своём, а вместе они создавали сильные и слаженные вещи. Во многом именно это разделение труда и привело к усилению экспрессии и изобразительной мощи камакурской скульптуры.
Живопись Камакуры в основном продолжала заложенные ранее традиции, но всё больше снисходила от мира божеств к миру людей: от этого периода нам осталось большое количество самых разных свитков эмакимоно, изображающих и батальные сцены, и любовные истории, и жития святых.
Появился и новый жанр, создававшийся, по всей видимости, по указанию верховной власти, – портретная живопись
Следует начать с того, что эти портреты – вышивка на шёлковых свитках, что накладывает отпечаток на характер изображения и объясняет его особенности. Из видимых и не закрытых одеждой частей тела – только маленькая голова, все остальное тело задрапировано огромным чёрным одеянием, изображённым так, что даже контуры угадать невозможно. Подобная особенность может чем-то напомнить коллаж: кажется, что голова выполнена в одном стиле, а парадное одеяние причудливой формы и с неестественными углами взято из какого-то другого рисунка.
В этом тоже проявляется важная черта японской культуры: в отличие от античной традиции, где существовал культ прекрасного обнажённого тела, а его изображение стало одной из важнейших тем в живописи и скульптуре, в Японии этого культа никогда не существовало[58]. Не являясь объектом восхищения, тело в японском искусстве становилось зачастую невидимым, сокрытым и загадочным. Изображать телесные очертания сёгуна, таким образом, было неподобающе грубо.
Зато на рисунке представлены все элементы власти. Официальная одежда, меч на поясе, белая табличка сяку в руках. Эта портретная традиция оказалась столь влиятельна, что до нашего времени дошло огромное количество портретов, изображающих власть имущих из разных кланов и эпох, но все они выглядят так, словно родственники, и отличить одного от другого не всегда просто.
Впрочем, религиозная тематика тоже никуда не пропала – она прочно заняла свою собственную нишу. Буддийские назидания оформлялись в виде иллюстрированных свитков о «переменных ступенях существования», включая самые страшные круги ада, или о неразрывной причинной связи прошлого и настоящего. Однако под влиянием буддизма Чистой Земли начали появляться и более радужные и светлые картины – не пугающие, но дарующие надежду. Многочисленные
К концу этого периода у большинства храмов были свои эмакимоно, повествующие о волшебных историях создания храма или об их великих основателях, многие из них стали даже со временем почитаться как синтай («тело божества»).
Скульптура Камакуры впечатляла проработкой деталей и реа-лизмом, живопись осваивала новые жанры, и архитектура тоже не стояла на месте: приспосабливаясь под требования времени, она становилась и проще, и лаконичнее. Новый тип строений назвали
Даже храмы, разрушенные во время войны Гэмпэй (1180–1185 гг.), после восстановления получились более лаконичными, чем были прежде. Впрочем, в этом, кроме следов военного времени, есть ощутимое влияние дзэн-буддизма, который в эпоху Камакура приобретал всё большую популярность. Лаконичность получила ещё большую ценность, чем раньше: буддизм всегда исповедовал отказ от желаний и всяческих проявлений красивой жизни, но дзэн придал этому эстетическое измерение. Впрочем, это было только начало его всеобъемлющего влияния на японское искусство.
Следует также отметить и развитие декоративного искусства – новые техники изготовления лаковых изделий, работу с бронзой и металлом. Последнее неудивительно, поскольку появились новые объекты повседневного использования, которым требовалось придать эстетический вид: доспехи, шлемы и оружие. Начиная с XIII столетия можно встретить нарядно украшенные доспехи с лаковыми вставками, прошитые голубыми нитями, с изображением вишнёвых лепестков. Сохранилось и невероятно элегантное и строгое чёрное лаковое седло с изображением осеннего дождя, выполненное в технике маки-э, когда серебряная пыльца распыляется поверх лака.
Новая эпоха, хотя и наметила противопоставление между старой аристократической традицией и зарождающейся военной, ещё не столкнула их лицом к лицу: аристократы продолжали жить в Хэйан-кё (Киото), а самураи осваивали Камакуру на берегу Тихого океана. Неизбежное столкновение случилось позже – с началом эпохи Муромачи, когда Асикага Такаудзи перенёс военную ставку в древнюю столицу, и самураи своими глазами увидели красоту Киото, а аристократы Киото смогли лицезреть варваров с севера. Культурный шок был невообразим, и последствия для культуры всей страны оказались не менее масштабны.
Начнём с того, что самураи, нагрянувшие с севера, почувствовали мощь той культуры, что окружала их в захваченной столице, и отнеслись к ней очень уважительно. Подражание древности среди воинов, обосновавшихся в Киото, стало признаком хорошего тона, да и сёгуны Асикага были скорее деятелями искусств, нежели профессиональными военными. Таким образом, аристократическое наследие Хэйан-кё оказалось в хороших руках.
Благодаря стремлению самураев соответствовать высокому уровню, заданному их аристократическими предшественниками, в Киото и сегодня много величественных храмов и красивых зданий, созданных со всем уважением к канонам старины. А поскольку строений эпохи Хэйан в этом городе не сохранилось, памятники архитектуры, которые мы можем видеть в древней японской столице, оставили после себя самураи (да и то это лишь реконструкции, созданные позднее: оригиналы сгорели в пожарах междоусобиц).
Одним из самых знаменитых архитектурных памятников Киото является храм Золотого Павильона – Кинкакудзи, построенный в 1397 году на севере города и служивший виллой третьему сёгуну Асикага – Ёсимицу.
Толпы туристов, делая многочисленные одинаковые снимки на его фоне, вряд ли понимают мощь архитектурного замысла. Но на самом деле первый этаж этого здания сделан по образу и подобию хэйанского синдэн-дзукури, второй – копирует лаконичный букэ-дзукури из Камакуры, а венчает это горделивое строение павильон для молитвы, созданный в стиле дзэнской архитектуры. В этом сочетании – и уважение к традициям, и стремление показать свою преемственность и силу благодаря золоту, щедро представленному в отделке.
Кинкакудзи был сожжён в 1950 году молодым монахом (причиной, по всей видимости, стало психическое расстройство) и полностью восстановлен лишь спустя почти полвека. И этот поджог словно сделал храм для японцев ещё более ценным: тут и воскрешение из пепла, подобное фениксу, и саби, которой это величественное здание стало обрастать с течением времени.
То, что Асикага Ёсимицу был человеком, неравнодушным к прекрасному и ценившим искусство, можно заметить не только в архитектуре его покрытой золотом виллы на берегу пруда. Он сыграл значительную роль и в истории японского театра, который станет предметом отдельной главы. Если бы Ёсимицу в своё время не приблизил ко двору труппу актёров-комедиантов, которые до этого считались людьми низшего сорта, и не одарил их своим покровительством, знаменитый театр нŌ с его причудливыми масками мог бы так и не появиться, или по-явиться спустя значительное время.
Культуру Муромачи принято условно делить на два периода, и первый (1392–1467 гг.) называется Китаяма («Северная гора») – по названию района, где располагалась резиденция Ёсимицу. В это время начала формироваться удивительная гибридная культура, сочетающая в себе уважение к аристократическим традициям и новые веяния, отражавшие вкусы воинского сословия. Так было положено начало тем жанрам, до многих из которых Ёсимицу уже не дожил.