Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 41)

Японскому искусству подобный реализм никогда не был присущ. Японский художник нарисует вещь так, чтобы мы могли скорее угадывать её красоту, нежели наблюдать достоверное отображение реальности, он даёт зрителю возможность представлять, домысливать и воображать. Потому что как бы ни был талантлив художник, он всё равно не сможет соперничать с воображением.

Это перекликается с утверждением Дональда Ричи в «Трактате о японской эстетике»: «В других культурах – Европе и даже иногда в Китае – Природа всегда присутствовала в качестве гида, но её роль была ограничена достоверным изображением реальности. В Японии этого никогда не было достаточно. Как будто бы там существовало соглашение, что истинная природа Природы не должна быть представлена буквальным описанием. Она может быть передана лишь предположением, и чем изящнее это предположение (к примеру, хайку), тем более ценно произведение искусства».

Японская культура предпочитает предположение и намёк. Реализм, хоть и появляется в отдельных произведениях японского искусства, но основополагающей чертой никогда не бывает. Приводить примеры можно долго. Огромные пустые пространства на картинах суми-э, изящные лица куртизанок, нарисованные лишь несколькими линиями, камни и гравий, символизирующие острова в бескрайнем море, – всё это лишь самые очевидные примеры того, что японская визуальная культура работает не со зрением, а скорее с фантазией.

Предположение – как основа японской культуры – отчётливо видно и в современности. Даже в японских ужастиках самый большой ужас вселяют не страшные монстры, мутанты и пришельцы, а девочки в белой одежде с черными распущенными волосами[57].

Ну и, конечно, с этим тесно связан столь популярный в современном мире культ каваии – вещей маленьких и трогательных: умилительные животные, трогательные невинные девочки, грудные и маленькие дети. В этой эстетической системе ценностей взрослая, сформировавшаяся и красивая женщина не вызывает таких нежных трепетных чувств. Мы сильнее любуемся не тем, что находится в самом пике своей красоты, где эта красота уже слишком очевидна, а тем, что только приближается к этому пику, так, что мы можем лишь угадывать её контуры и прелести.

Кроме того, это предположение может работать и в обратную сторону, как нам демонстрирует эстетика саби: в старых, покрытых мхом каменных ступенях храма можно видеть красоту истории, а в ржавом и потускневшем зеркале – очарование красавиц, которые в него смотрелись. Как это формулирует Дональд Кин: «японцы предпочитают начало и конец, но не пиковые моменты».

А вот что говорит монах Ёсида Кэнко в «Записках от скуки» XIII века:

«Можно ли любоваться лишь вишнями в разгар цветения и полной луной на безоблачном небе? Тосковать по луне, скрытой пеленой дождя; сидя взаперти, не видеть поступи весны – это тоже глубоко волнует своим очарованием. Многое трогает нас и в веточках, что должны вот-вот распуститься, и в садике, что осыпается и увядает… Все на свете имеет особенную прелесть в своём начале и в завершении. А любовь между мужчиной и женщиной – разве она в том только, чтобы свидеться? Любовь – это когда с горечью думаешь, что время прошло без встречи; когда сожалеешь о пустых клятвах; когда одиноко проводишь долгие ночи; когда думаешь лишь о любимой, далёкой как небо; когда в пристанище, заросшем вокруг камышом, тоскуешь о былом».

Но – вернёмся к хэйанской культуре и её переменам. Архитектура тоже не стоит на месте: в ней происходят изменения, связанные как с укладом жизни аристократов, так и с тенденциями времени.

Основную архитектурную форму Хэйана называют синдэн-дзукури («спально-дворцовый стиль»), и её отличительные черты можно заметить в Японии и сегодня. Строения были соединены между собой крытыми галереями и террасами для удобства перемещения (по ним аристократы ходили по ночам от одной любимой супруги к другой), а вместо стен использовались решётчатые раздвижные ставни и навесные двери. Их можно было раздвигать и убирать таким образом, чтобы пространство образовывало единое помещение.

Раздвижные двери и стены являются важной отличительной особенностью японской архитектуры, и сегодня занимая важное место в японских жилищах. Можно предполагать, что это связано с экономией пространства – ресурса, столь ценного для японцев: если сдвинуть дверь в сторону, она не занимает лишнее пространство (как это делают распахивающиеся двери), но наоборот, даёт возможность его увеличить.

Галереи и террасы, которыми были соединены строения, занимали промежуточное положение между частью жилого помещения и природой – когда всё зависит от того, где находится человек: из дома они выглядят частью внешнего мира, со стороны – частью жилого помещения. Подобная расплывчатая граница между домом и природой служит тому, что эти два понятия, обычно разделённые в нашем сознании толщей стен, оказываются связанными друг с другом и легко переходящими из одного состояния в другое (тут снова может вспомниться мысль о непротивопоставлении двух сущностей в японской традиции, а объединении их в одну). Эта близость японцев к природе проявляется и сегодня: они никогда не закрывались от неё и старались жить в гармонии, подстраивая своё существование под её требования и условия.

Поскольку аристократы Хэйана стремились окружить себя в повседневной жизни максимально красивыми и изящными вещами, развивалась традиция изготовления маки-э – лакированных изделий, посыпанных золотой или серебряной пыльцой. Шкатулки для документов с изображением бабочек и птиц, комоды и шкафчики, инкрустированные перламутром, были уже не просто предметами обихода, но и настоящими произведениями искусства. Эта техника, пришедшая из Китая, оказалась крайне популярна среди японских аристократов, и ею ознаменовался заключительный период аристократической культуры.

Безусловно, эпоха Хэйан помогла выкристаллизовать японские параметры красоты, критерии, на которые будут ориентироваться последующие поколения. Общество, в котором изящный почерк значил больше, чем многие другие достоинства, а способность тонко откликаться на смену сезонов (будь то стихотворный экспромт или расцветка кимоно) была важным условием успешности человека, может казаться странным из сегодняшнего дня, но именно такое общество было способно сформировать высокие эстетические стандарты, ставшие эталонными для японцев на все времена.

Набор для курения табака, выполненный в технике маки-э. Музей имени Линдена, Штутгарт, Германия

Существует любопытное и вполне обоснованное утверждение, что вкус в Японии – понятие не индивидуальное, как у нас, а скорее общественное: здесь уже заведомо установлено и решено, что красиво, а что нет. Важность соблюдения определённых стандартов при создании любых произведений искусства тут действительно никогда не оспаривалась, и многие из них были сформированы именно в эпоху Хэйан.

Характерно и то, что представители военного сословия, придя к власти, не стали противопоставлять себя этой аристократической эстетике, а признали её важность, хотя, казалось бы, должны были исповедовать другие ценности и стандарты. В этом тоже проявляется одна из самых значительных черт японской культуры, за которую мы её любим, – сберегать всё и ни от чего не отказываться, даже если оно стало рудиментом или историей. Сохранив эстетическую чуткость, доставшуюся ей в наследие от хэйанских аристократов, эпоха Камакура обогатила японское искусство новыми чертами и новым смыслом.

Период Камакура иногда называют ренессансом японской скульптуры, потому что именно тогда она, как принято считать, достигла наивысшего уровня за всю историю вплоть до новейшего времени. Скульптурные произведения создавались и позже, – но это были скорее заученные повторения, лишённые яркости и свежести новых идей, сопровождавших ту эпоху. Расцвет скульптуры объясняется ещё и практической надобностью: война Гэмпэй уничтожила множество памятников, и надо было их восстанавливать.

Ярким примером впечатляющей камакурской скульптуры являются грозные стражи у ворот Нандаймон в храме Тодайдзи. Огромный рост, гипертрофированные мускулы, злые выпученные глаза, вздувшиеся вены – они должны были вселять священный трепет в верующих и отгонять любую нечисть, которая могла бы туда повадиться. Кроме того, нужно помнить, что они тоже были покрыты золотом или раскрашены в странные цвета, а в глаза были вставлены кусочки стекла, чтобы взгляд был как у живых людей. Подобных грозных охранников, правда потускневших или никогда не бывших золотыми, сейчас можно встретить у многих храмов: эта традиция тоже пришлась японцам по душе.

Бисямонтэн, божество-хранитель в храме Тодайдзи. Нара, преф. Нара, Япония

В качестве примера оригинальности и смелости скульпторов тех времён можно вспомнить статую, изображающую монаха Куя: он так увлечённо повторял нэмбуцу, что у его рта высечены маленькие фигурки будд, как бы слетающие с кончика языка – так проиллюстрировано то, что боги как бы живут в этих словах. Несомненно, то время было расцветом амидаизма в Японии, поэтому подобная бросающаяся в глаза деталь должна была убедительно показывать верующим, как важно повторять эти незатейливые заклинания.