Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 39)

Продолжая обзор японских эстетических категорий, можно вспомнить и сибуми – понятие, одновременно ассоциирующееся и с вяжущим вкусом хурмы, и с чуть горьким вкусом зелёного чая, и с первозданной простотой, которая ценится тем сильнее, чем больше мир вокруг стремится к сложности и изыску. Прилагательное сибуй применимо к старинным идзакая с уютным светом красных бумажных фонарей чёчин у входа, сохранившимся вопреки всему из глубины прошлого века, и к человеку, одетому в старинное кимоно, которое смотрится на нём очень стильно, и к классной музыке из прошлого. «Old but gold», – могли бы сказать мы про эстетику сибуми.

Есть ещё фурю (дословно «плыть по ветру») – элегантность придворных манер, аристократическая беспечность и утончённость вкусов. Или «мистическая глубина» югэн – термин, который будет более внимательно рассмотрен в связи с историей японского театра. Или фуга – термин, введённый Басё и означающий элегантный стиль поэзии.

В общем, есть очень много разных слов, но среди них нет простого и обобщающего – «красота». Это может даже навести на мысль, что когда мы называем что-либо красивым, мы невольно упрощаем оценку и делаем её весьма приблизительной, однако на самом деле этот феномен – куда более сложный и требующий более продуманной терминологии, чтобы тоньше понимать, какие элементы воздействуют на наши ощущения и каким образом.

Но это – лишь вступительные замечания, направленные на то, чтобы обозначить те эстетические категории, которыми мыслили японские художники, скульпторы, чайные мастера и поэты. А теперь можно переходить к главному.

Сразу оговоримся: не без сожаления за скобками оставлены глиняные сосуды, ритуальные фигурки и бронзовые зеркала: во-первых, они были упомянуты в первой моей книге, в главе о древней истории, во-вторых, не желая умалять их важную роль для японской культуры, можно отметить, что они являются всё же скорее произведениями первобытного гения, пусть и несущими при этом отчётливый национальный колорит.

Наш же рассказ начнётся с того периода, когда в Японии появилось ярко выраженное государство, а в этом государстве возникла первая постоянная столица – Нара. Архитектура этого города, красоту и величие которого можно увидеть и сегодня, заслуживает того, чтобы начать именно с неё.

Первые архитектурные произведения японского зодчества были созданы под очевидным китайским влиянием (что неудивительно, поскольку больше подсмотреть, как строить здания, было просто не у кого). К наиболее примечательным памятникам древней японской архитектуры относятся деревянные буддийские храмы Хорюдзи, построенный в 607 году и сегодня считающийся древнейшим деревянным зданием в мире, и Якусидзи, сгоревший в 670 году, но впоследствии отстроенный с тем же тщанием. Важная деталь обоих этих храмовых комплексов – величественные многоярусные пагоды, которые с седьмого столетия становятся неотъемлемым элементом буддийской архитектуры.

История их появления заслуживает внимания, поскольку в ней проявляется японское отношение к религии в целом. Изначально идея пагоды была взята по образу и подобию индийской ступы – простой и лаконичной внешне, зато содержащей в себе мощи Будды, то есть наполненной священным смыслом. Однако запрос на внешнюю красоту у японцев оказался сильнее, чем на религиозное содержание, и внутренней глубиной пришлось пожертвовать ради красивых очертаний, многоярусности и выдающихся крыш. И поскольку декоративная часть победила функциональную, при строительстве Якусидзи было решено строить уже две пагоды, а не одну: так из смыслового центра храмового комплекса пагоды постепенно становятся его украшениями.

Когда мы смотрим на японские храмы, в первую очередь бросаются в глаза их роскошные и величественные крыши – важнейший элемент японской архитектуры. Может даже складываться впечатление, что стены и несущие конструкции нужны лишь для того, чтобы держать на себе всю эту огромную и тяжёлую красоту. Крыши тут по высоте обычно не уступают зданию, широко раскидываясь во все стороны и поражая мощной черепицей, изящно изогнутыми краями и красотой декоративных элементов. Такая форма тоже не случайна, а подчинена природной и климатической необходимости: в стране, где так часто идут дожди, крыша должна надёжно защищать от стихии и непогоды.

Якусидзи и его многоярусные крыши. Нара, преф. Нара, Япония © Wako Megumi / Shutterstock.com

Изящные изгибы крыш называются сори и являются одной из ключевых особенностей японской архитектуры, – и, пожалуй, эстетики в целом. На каком-то глубинном уровне ровные линии японцев смущали: подобно тому, как симметрия означала что-то лишённое жизни, ровная линия была для них лишена интереса и визуальной притягательности. Эту особенность можно встретить во многих вещах, заимствованных японцами из Китая: четверостишия обратились в пятистишия, ровный и прямой меч стал изящно изогнутой катаной, а закругления крыш стали более отчётливыми.

К крышам в этой культуре вообще особое отношение. В японской архитектуре даже существует понятие «скрытая крыша», где одна – внешняя – с более крутым уклоном скрывает другую, которая видна только из-под карниза. То есть, там, где мы видим одну крышу в буддийском храме, их на самом деле может быть две. Характерно, что в некоторых случаях всё в точности наоборот: там, где мы видим много этажей, их, если присмотреться, в действительности в два раза меньше, поскольку крыша в японской архитектуре совершенно не обязательно обозначает этаж, иногда эти массивные нависающие элементы появляются просто для красоты.

В общем, неудивительно, что американцы, подплывая к Японии, назвали её «страной крыш»: глядя с моря на средневековый японский город, трудно было заметить что-либо ещё кроме крыш. Любопытно также и то, что японцы, попав в Америку во время дипломатической миссии в 1872 году, в свою очередь отметили, что это страна, где очень много стен.

Деревянное зодчество Нара достигло своего апогея во время строительства храма Тодайдзи по приказу императора Сёму. Как мы знаем, это было сделано не только из любви к религии, но и в рамках масштабного проекта по борьбе с эпидемией оспы, бушевавшей тогда в Японии. Из всех государственных буддийских храмов кокубундзи, Тодайдзи – самый флагманский и самый масштабный. Почти всё – от очертаний до гигантской территории, выделенной под строительство, – указывает на то, что он создан по китайскому образцу: можно предположить, что тогда японцы ещё не в полной мере осознали, что размер их страны во много раз меньше размеров Поднебесной, и строили с тем же размахом и без адаптации к своим природным условиям. Как ни крути, большое – значит, величественное и красивое. Потребовалось несколько столетий для того, чтобы японцы пришли к мысли, что маленькое – не менее красивое, поскольку может подразумевать большое, не являясь таковым; но до идеи символа как полноценной замены реальности (возможно, одной из ключевых для японской культуры) можно было дойти лишь через многие – более и менее удачные – попытки подражаний и заимствований.

Ещё одним красноречивым свидетельством гигантомании, свойственной эпохе Нара, может служить сооружённая внут-ри этого храма статуя огромного сидящего будды – Дайбуцу.15 метров в высоту, 500 тонн веса, 350 тысяч строителей – цифры, поистине удивительные для Японии того времени. Это был масштабный проект, призванный не только спасти страну от оспы, но и уверить самих себя в собственном величии. И этот образ, вне всякого сомнения, полюбится японцам и окажется очень удачным: Дайбуцу будут впоследствии строить по всей стране, да и сегодня он является одной из картинок, символизирующих Японию в массовом сознании.

Тодайдзи. Нара, преф. Нара, Япония

Дайбуцу в храме Тодайдзи. Нара, преф. Нара, Япония © Vladimir Zhoga / Shutterstock.com

Нужно учитывать, что это сейчас огромные сидящие будды предстают перед нами в строгом монохроме, однако в те времена, о которых мы ведём речь, эти гиганты были раскрашены в яркие цвета, что несомненно усиливало визуальный эффект. Для простых японцев, привыкших к природной простоте синто, это являлось крайне убедительным доказательством мощи заморских божеств.

Как мы уже отмечали выше, несмотря на браваду, связанную с появлением национального самосознания, и на гордость от осознания своей уникальности, японская культура в то время представляла из себя очевидное подобие китайской. В последующие столетия это влияние начнёт постепенно уменьшаться (временами и вовсе сходя на нет), но в целом эта тенденция – смотреть на Китай и подражать ему, считая определённым эталоном, на который следует ориентироваться, чтобы создавать красивые и правильные вещи, – останется с японцами надолго. Об этой особенности японского искусства Эрнест Феноллоза говорил, что оно «отчётливо пахнет Китаем».

В начале эпохи Хэйан прослеживаются те же тенденции: искусство, во-первых, создано по зарубежным канонам, во-вторых – подчинено религии. Скульпторы изображают будд и боддхисатв, живописцы рисуют мандалы – графические изображения вселенной в виде круга и различные эманации духовной реальности. По этой причине произведения VII–IX веков смотрятся высокопарно, тяжеловесно, но, возможно, не проникают глубоко в душу и не находят должного отклика у современного зрителя. Дж. Сэнсом высказывается даже чуть более категорично: «Чувствуется, что скульпторов, при всех их усилиях сочетать символические мотивы с реалистическим исполнением, раздражала тематика, и они с большим удовольствием испытали бы себя в новых и более свободных темах. То же касается живописи».