Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 31)
Основная заслуга дзэн-буддизма для японской культуры – в том, что он привнёс в Японию идею важности и ценности простоты, которая до этого если и существовала, то была не так очевидно выражена. Благодаря ему формируются новые эстетические принципы, появляются новые архитектурные и художественные формы, развивается искусство, основанное на идеях скромности и простоты.
В какой-то момент буддизм стал в Японии гораздо большим, чем просто религией. Политические привилегии появились у него давно, учитывая покровительство властей с самого начала; но чем дальше, тем большее влияние он оказывал на сердца и умы людей. Можно даже удивляться, что при своей политической и духовной мощи он вообще не вытеснил синто – тот уже не представлял в политическом плане никакой серьёзной конкуренции.
Однако в XVI столетии, когда буддизм переживал период своего наивысшего влияния и расцвета, из-за моря появляется ещё одна мировая религия с не менее серьёзными амбициями. В Японию попадает христианство.
Для того, чтобы лучше понимать историю появления христианства в Японии, правильнее было бы начинать не с самой Японии, а скорее с тех событий, которые случились в начале XVI столетия в Европе.
В 1517 году немецкий богослов Мартин Лютер пишет свои «95 тезисов», в которых обвиняет католическую церковь в моральном разложении и в том, что она, заботясь лишь об обогащении, душит истинную веру, а также обрушивается на практику индульгенций и отпущения грехов за деньги. Его воззвание привлекает сторонников – так начинается знаменитая Реформация, ставшая для стабильной и устоявшейся католической церкви настоящим потрясением и шоком.
Однако вместе с этими революционными настроениями неизбежно появляется и противоположный процесс – Контрреформация, стремящаяся возродить престиж и могущество католической церкви. Создаются новые монашеские ордена – из молодых и пламенных людей, стремящихся нести свет Христа в массы.
Примерно в это время тридцатилетний знатный испанский офицер Игнатий де Лойола, раненый в сражении, валяется в отцовском замке и проходит одну за другой тяжелейшие операции, читая в это время жития христианских святых[40]. Этот период оказывается переломным в его жизни. После выздоровления он отправляется в паломничество в Святую землю, проживает там, по собственным воспоминаниям, чудесное прозрение и становится истинным и убеждённым верующим. В 1538 году бывший офицер, а ныне миссионер образует свой собственный орден – «Общество Иисуса», который чаще принято называть Орденом иезуитов.
Иезуиты – под стать своему создателю – не самый миролюбивый орден в христианской истории, недаром в его уставе были слова, что иезуиты служат «солдатами Господа». Все важные особенности этого ордена – чёткая иерархия, беспрекословное подчинение старшим, железная дисциплина – также говорят о том, что ничто солдатское этим христианам не было чуждо.
География их миссионерской деятельности крайне обширна: Индия, Мексика, Бразилия, Мавритания, Конго. Не везде просвещение шло с одинаковым успехом, но «солдаты Господа» не привыкли сдаваться, а несли свет Божий непросвещённым народам настолько упорно, насколько могли.
Ещё один важный герой этой истории – священник по имени Франциск Ксавье. В молодости он получил степень магистра искусств в Париже и даже успел немного попреподавать философию, но потом судьба сводит его с Игнатием де Лойолой, и он оказывается глубоко впечатлён страстными и увлечёнными речами последнего о важности христианской миссии на земле. Ксавье также стоит у истоков основания «Общества Иисуса» и становится первым бесстрашным миссионером ордена, отправившимся нести свет Божий в страны Азии.
В 1541 году он отплывает на корабле в Индию, и в Европу ему вернуться было уже не суждено: великий миссионер скончался в 46 лет на маленьком китайском острове Шанчуань, до этого за десять лет продуктивной деятельности успев стать святым и почитаемым в Японии.
Но это – лишь небольшое вступление к непростой истории христианства в Японии. А начинается она в 1547 году, в Малакке, где Ксавье знакомится с беглым японцем по имени Андзиро, приплывшим на корабле с португальскими купцами. Этот самый Андзиро часто остаётся без должного внимания в тени своих иезуитских покровителей, но на самом деле безусловно его заслуживает, поскольку именно он стал первым японцем, принявшим христианство, и он же помогал Ксавье объяснять азы религии своим соплеменникам в самом начале иезуитской миссии в Японии.
Согласно наиболее распространённой версии, это был самурай из Сацумы, который совершил убийство и скрывался от зоркого японского правосудия. В один прекрасный день он знакомится с португальскими моряками и просит их посадить его на какой-нибудь корабль и увезти из Японии куда подальше. Капитан, к которому его привели, был хорошо знаком с Франциском Ксавье и, заинтересовавшись Андзиро, решил показать этого необычного японца своему приятелю.
К моменту этой судьбоносной встречи Андзиро умел немного говорить на португальском, что облегчило коммуникацию: так он мог понимать хотя бы основные положения незнакомой религии.
Небольшим просчётом со стороны иезуитов было то, что на плечи простого самурая, который не обладал сколь-нибудь серьёзным знанием японских религиозных текстов, легла непосильная задача перевести на японский язык катехизис: Ксавье видел в Андзиро интеллектуала, равного себе, но едва ли беглый самурай таковым в самом деле являлся.
Об этом надлежит помнить, подступаясь к этой теме: японцы впервые узнают о христианстве от одного из самых воинственных орденов в его истории и знакомятся с основными положениями этой веры в незатейливом переводе беглого самурая, который едва ли был в достаточной степени знаком даже с буддизмом. Всё это наверняка сказалось на том, какая судьба ждала христианскую веру в Японии. История так называемого «христианского столетия» в Японии действительно крайне любопытна, хоть и имеет не самый весёлый конец.
Вначале всё было, впрочем, совсем неплохо. Японцы вполне благожелательно и с любопытством отнеслись к христианству, хотя, как потом выяснилось, это было результатом непонимания и трудностей перевода.
Андзиро наверняка старался как мог, но его интеллектуального бэкграунда не хватало для того, чтобы объять эту веру в своём понимании и сделать её доступной для объяснения. Перед ним встала очень трудная (и в принципе почти нерешаемая) задача. Во-первых, ему нужно было осознать и уложить у себя в голове концепцию единобожия, которой в принципе не существовало в японском понимании мира. А после того, как он в меру своих немалых усилий смог (и смог ли?) это постичь, ему нужно было это изложить своими словами и донести до других людей.
Степень понимания христианства первым японским проповедником так и останется для нас загадкой, но зато мы знаем, что для перевода на японский язык понятия «Бог» находчивый Андзиро выбрал слово «Дайничи», которое обозначало Будду Вайрочана – верховное божество буддийского пантеона[41]. Это невольное искажение смысла оказалось удачным для того, чтобы получить одобрение японцев на первых порах: все были уверены, что эти странные европейские миссионеры – представители какой-то причудливой ветви амидаизма. Дошло даже до забавного случая, когда добрый феодал подарил иезуитам буддийский храм у себя в провинции (а то как же это: дружественные буддисты, но без собственной церкви?), с которым те не знали, что делать.
Ксавье, разумеется, не мог нарадоваться: в других странах приходилось насаждать слово Божье чуть ли не огнём и мечом, а тут вежливые и смышлёные азиаты выказывают удивительное понимание – чудеса, да и только. Со временем, однако, неточность перевода стала очевидной, и обе стороны немало расстроились. Ксавье понял: то, что он принимал за понимание, было заблуждением, а все его важные послания трактовались в корне неверно. А японцы в свою очередь сообразили, что это вовсе не дружественные буддисты, с которыми можно говорить на одном языке, а вообще какие-то непонятные люди с сомнительной верой, которая им в таком случае не особо и нужна.
Для японцев в догматике христианства действительно было очень много нелогичного и странного. Что это за такая странная идея, что все люди греховны от рождения? Почему им предлагается принять это как данность и жить с ощущением этой вины? Что это за такие смертные грехи и почему то, что раньше было нормальным, вдруг становится греховным? Иными словами, понятие «грех» оказалось столь же тяжело переводимо на японский язык, как и слово «Бог».
К последнему, кстати, тоже были вопросы. После того, как выяснилось, что это не Будда Вайрочана, требовалось искать новое слово, и Ксавье решил на этот раз научить японцев португальскому слову, раз уж у них в языке не было своего собственного.
– Deus, – говорил он им. De-u-su.
Японцы насторожились. Слово «Deusu» в устах этого странного европейца звучало очень похоже на «Dai uso» – «большая ложь». Ну и религия, знаете ли – больше похоже на какую-то сомнительную авантюру.