Александр Раевский – Корни Японии. От тануки до кабуки (страница 26)
Про младшего брата Суйко, императора Ёмэя, правившего после её смерти, в хрониках сказано, что он «верил в учение будды и почитал путь богов»: первое упоминание официального сосуществования в Японии этих религий. Кроме того, интересно обратить внимание и на сами глаголы: исходя из них, можно предположить, что синто требовалось почитать и уважать в силу государственной необходимости, а буддизм был скорее личной верой императора.
Так с императоров, чиновников и придворных – верхушки японского общества – началось постепенное проникновение буддизма в культуру и жизнь страны. Но его путь к народным массам оказался достаточно долгим. До того, как простые японцы начнут проникаться буддийскими идеями на житейском уровне, должно пройти несколько столетий, но в итоге это случится – и эффект будет колоссальным.
Как уже говорилось выше, важность буддизма для японского религиозного сознания трудно переоценить. И для того, чтобы понять, в чём она состоит, следует обратиться к догматике буддизма – и тому, как аккуратно она встраивалась в жизнь и верования японцев, как учила их новому и непознанному, как приносила невиданное до этого религиозное облегчение.
Самую основу японского религиозного сознания – веру в могущественных умерших предков – буддизм не стал оспаривать, даже наоборот – сделал её своим фундаментом. Возможно, в этом и был секрет успеха буддизма в Японии: все понятные японцам идеи он облёк в более красивую и убедительную форму. А те аспекты земного и послеземного существования, которые в синто никогда не затрагивались, буддизм объяснял в деталях и подробно, даруя необразованным простым японцам успокоение, неведомое прежде их встревоженным душам.
Оказалось, люди после смерти не становятся бесплотными духами, гнева которых следовало бояться, а отправляются в бесконечное путешествие по циклу перерождений, в котором тщательно учитываются все злые и благие деяния, совершённые человеком при его жизни. Таким образом, всё, что мы имеем (кто-то – богатство, а кто-то – горести и нищету), – это лишь результат предыдущих перерождений, а всё плохое, что с нами происходит, связано не с гневом невидимых духов, а с кармическим воздаянием за грехи прошлого. Эта концепция не только освобождала людей от всевидящего ока предков, но и давала моральное обоснование важности хороших деяний и недопустимости плохих.
Образ буддийского ада – затейливая система, в которой есть восемь горячих адов и восемь ледяных, и каждый последующий – страшнее, мучительнее и дольше предыдущего, была с таким тщанием изображена на мандалах и свитках, что вселяла трепет и очень доходчиво объясняла, почему не следует плохо себя вести. На эти свитки, где голодные демоны пожирают человеческую плоть, страшно смотреть и сегодня; можно только догадываться, под каким впечатлением были от увиденного древние японцы. Но на другой чаше весов были образы Чистой Земли – райского существования, залитого счастьем и солнечным светом, надежда на то, что существование после смерти может оказаться стократ прекраснее унылого и тягостного настоящего.
Но в эти ады, как и в Чистую землю, человек попадает не сразу. Его ждёт долгое путешествие из перерождения в перерождение – и каждая следующая жизнь напрямую зависит от того, насколько праведно он проживает нынешнюю.
Эта концепция была для японцев новой: оказывается, поступки и деяния при жизни играют очень важную роль – они даже важнее, чем знатность твоего рода или богатство семьи при рождении. Буддизм давал им надежду, которой до этого не существовало: если на этом земном существовании всё не заканчивается, а продолжается и даже может улучшиться в зависимости от праведности твоих поступков, то значит, однажды, через множество перерождений, бедный крестьянин может оказаться императорским министром, а слепой старьёвщик – знатным самураем. Компенсация за страдания и добрые дела непременно воспоследует.
Но если ты вёл неправедную жизнь, то можешь и вовсе не переродиться в человека, а стать в следующей жизни животным, птицей или даже насекомым. Поэтому во всех встречаемых ими существах японцы видели теперь таких же людей, как и они сами, просто когда-то согрешивших: этот тягловый бык в прошлой жизни вполне мог быть склочным крестьянином, а эта стрекочущая цикада – ветреной красавицей. Это ещё больше усиливало любовь японцев к окружающему их миру, а также стало причиной религиозного запрета на использование мяса животных в пищу: как можно вообще есть себе подобных? Поэтому в 675 году император Тэмму издал указ о запрете на употребление в пищу плоти разных животных (хоть и не всех: это был бы слишком суровый и невыполнимый запрет для страны, где источников пропитания не так много).
В основе японского буддизма лежит ещё одна важная идея, не самая понятная современным людям, воспитанным в христианской традиции: идея иллюзорности бытия. Мы склонны верить, что мир, познаваемый органами чувств, реален, но с той же вероятностью он может оказаться обманом, иллюзией и наваждением, в котором мы привыкли пребывать.
Мир, каким он нам кажется, совершенно не обязательно является таковым на самом деле; но наши несовершенные органы чувств не в состоянии постичь истинную реальность, и поэтому мы вынуждены довольствоваться иллюзиями, принимая их за истинное и вечное.
Именно об этом писал великий Ки-но Цураюки:
Слепыми и обманутыми блуждаем мы по этому миру, и единственный шанс прозреть – это выйти за пределы тюрьмы своей головы, отринуть сознание, которое нас ограничивает. Уничтожить сознание, отказаться от идеи себя, вокруг которой сосредоточены все наши мысли, – и тогда истинная реальность предстанет перед нами во всём сияющем свете. Именно это ощущение, к которому следует стремиться, буддизм называет нирваной – отказом от всех цепей, которыми наш разум прикован к миру.
Буддизм взял на себя и ещё один важный аспект, которым синто никогда не занималось, – образование. Синтоистские жрецы были всё-таки скорее шаманами, которые общались с невидимыми божествами: воспитание общества в их задачи совершенно не входило. А вот буддизм обладал той интеллектуальной мощью, которой в Японии на тот момент не было, и мог щедро делиться ею с другими народами.
Так, буддийские храмы часто прирастали школами, где местных детей учили каллиграфии и рисованию, разбирали с ними мудрые китайские классические тексты, объясняли устройство мира. Таким образом, образование в стране проходило под не-усыпным контролем буддизма, и влияние этой доктрины на умы и на формирование общественной морали сложно переоценить. Буддийские священнослужители были учителями для представителей всех социальных классов: просто богатые даймё приглашали их к себе в замки, а бедные крестьяне ходили к ним на занятия в храмовые школы. Все базовые знания – от этики до эстетики – приобретались японским народом, будучи рассказанными с позиций буддизма, и поэтому отделять японскую культуру от этой религии совершенно невозможно.
Плюс к этому не нужно забывать и о развитии изобразительной традиции, которой до прихода буддизма в Японии по большому счёту не существовало. Благодаря ему в страну попали причудливые образы самых разных божеств: японцы увидели и свитки с голодными духами, и скульптуры грозных защитников с выпученными глазами, и умиротворённых будд, появляющихся из лотосовых цветков.
Для того, чтобы простые японцы лучше поняли, что это за новые божества и почему так важно им поклоняться, была создана концепция под названием
Появлялись и новые божества, не имевшие аналогов среди японских ками, но тем не менее ставшие японцам со временем вполне родными, и сегодня они являются важной частью не только религиозной жизни, но и культурного ландшафта.
Одним из таких божеств стала Каннон (観音) – богиня милосердия и сострадания, часто изображаемая многорукой, поскольку чем больше у неё рук, тем больше несчастных людей и заблудших душ она может спасти и вытащить из страданий и каждодневной рутины, подняв к радости и просветлению.
Она встречается и в других странах, хоть и не всегда в таком же обличье. В Индии это божество называют Авалокитешвара, и впервые оно упоминается в знаменитой «Лотосовой сутре», ставшей культовой в Японии на заре проникновения буддизма. В Китае оно становится женщиной и получает имя Гуаньинь. В женском же обличье она попадает в Японию (как мы помним, японцы в принципе питают слабость к женским божествам), где её культ приобретает любопытные местные черты. Одна из самых, пожалуй, примечательных японских эманаций этой богини – Каннон с лошадиной головой, иногда встречающаяся в храмах. Также в Японии она получила и новую важную функцию: считается, что Каннон помогает женщинам при родах.