Александр Пыленков – Крымский бриз (страница 3)

– Извините, бога ради, – заговорил господин скороговоркой. – Не найдётся ли у вас кусочка хлеба? Ребёнок совсем измучился, вторые сутки не ел…

Иван посмотрел на девочку. Та смотрела на него большими, провалившимися глазами и молчала.

Он полез в вещмешок, нащупал сухарь – последний, припасённый на самый крайний случай. Помедлил секунду и протянул девочке.

– Спасибо, спасибо вам, – закланялся господин. – Вы не представляете, как вы нас выручили. Мы из Петрограда, Павел Алексеевич, присяжный поверенный. А это супруга моя, Елена Григорьевна, и дочь Настенька.

Женщина кивнула, не поднимая глаз. Девочка жадно впилась зубами в сухарь.

– Сами-то откуда? – спросил Павел Алексеевич, присаживаясь рядом.

– Из Керчи, – коротко ответил Иван.

– Ах, Керчь… – вздохнул тот. – Красивый город. Я был проездом в девяносто пятом. Митридат, античные древности… – Он вдруг осёкся, поняв, что говорит не то.

Помолчали.

– И куда теперь? – спросил Иван, чтобы спросить хоть что-то.

– В Белград, если пустят. У Елены Григорьевны сестра там. А там… – он махнул рукой. – Бог даст, не пропадём. А вы?

Иван пожал плечами:

– Куда повезут.

Снова замолчали. Гул машин заполнял тишину.

В девяносто пятом Ивана ещё на свете не было. Он родился в девяносто восьмом. Мать говорила, что роды были тяжёлые, она чуть не умерла. Отец потом три дня ходил сам не свой, всё молился перед иконами. Кто бы знал тогда, что через двадцать лет эти иконы придётся закапывать в саду вместе с отцом.

Мать научила его молиться. Не по-церковному, длинно, а коротко: «Господи, помилуй». Когда было страшно, когда больно, когда терял друзей – он шептал эти два слова. И становилось легче. Сейчас вот тоже хочется шепнуть, но язык не поворачивается. Слишком много страха. Слишком много боли.

– А вы, папаша, чего молчите? – раздался вдруг густой, хрипловатый голос. Иван поднял голову. Перед ними стоял огромный казак в лохматой папахе, сдвинутой на затылок. Лицо у него было широкое, красное, с весёлыми, но какими-то безнадёжными глазами. Он обращался к полковнику.

Полковник медленно повернул голову, посмотрел на казака пустым взглядом и снова уставился в темноту.

Да не тронь ты его, Григорий, – донёсся из темноты другой голос.

– Видишь, человек не в себе.

– А кто тут в себе? – усмехнулся казак. – Все мы не в себе. Я вот, например, совсем из себя вышел. Третьи сутки как вышел и назад не захожу.

Он тяжело опустился на корточки рядом с Иваном, достал из-за пазухи кисет, свернул цигарку.

– Курить будешь, благородие? Иван отрицательно покачал головой.

– Правильно, не кури. Дурная привычка. Я вот курю – и ничего с собой поделать не могу. – Он затянулся, выпустил дым в темноту. – Григорием меня кличут. С Дону я, станица Раздорская. Слыхал про такую?

– Слыхал, – ответил Иван.

– Ну и славно. Хоть кто-то слыхал. А то мы теперь… – Он махнул рукой. – Казаки без земли, без коней, без батьки. Одна слава осталась, да и ту скоро забудут.

Он замолчал, затянулся ещё раз и вдруг спросил:

– А ты, благородие, за что воевал? Иван пожал плечами:

– За Россию.

– За Россию, – хмыкнул казак. – А она, Россия-то, где? Вон она, за кормой осталась. Или в трюме этом, в людях. Больше нигде.

Иван хотел возразить, но не нашёлся. Может, казак и прав.

Отец тоже говорил про людей. «Держись людей, Ваня. Они — единственное, что у тебя есть». А потом люди начали убивать друг друга. Иван видел, как в восемнадцатом, в самом начале, его сосед, с которым они рыбу ловили, пошёл в красные и через месяц был убит под тем же Перекопом. И хоронил его кто? Белые. Те, кого он должен был убивать. Господи, какой кошмар.

В трюме стало нечем дышать. Воздух спёрся, смешался с запахом пота, машинного масла, детских испражнений и ещё чего-то сладковатого, тошнотворного. Кто-то кашлял натужно, надрывно, и этот кашель отдавался эхом от железных стен.

Иван поднялся:

– Пойду наверх, проветрюсь.

Казак кивнул, полковник не пошевелился. Павел Алексеевич тревожно посмотрел на жену, но остался сидеть.

Иван пробрался к трапу, поднялся на палубу.

Ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина – холодный, солёный, чистый. Иван жадно вдохнул, запрокинув голову. Небо было звёздное, такое, какое бывает только в море – огромное, чёрное, всё в алмазной россыпи.

Он подошёл к борту, опёрся на холодные поручни. Внизу, в темноте, шуршала вода, расступаясь перед кораблём. Где-то далеко, на горизонте, мерцал огонёк

– другой корабль, или маяк, или просто звезда, упавшая на край земли.

– Не спится?

Иван обернулся. Рядом стоял тот самый юнкер, что помогал матери на пристани. Мальчишка совсем, лет семнадцати, не больше.

– Воздуха захотелось, – ответил Иван. – В трюме душно.

– Ага, – кивнул юнкер. – Я тоже не могу там. Мама с сестрой внизу, а я тут стою, смотрю.

Он помолчал, потом спросил:

– А вы думаете, нас примут? Французы?

– Не знаю, – честно ответил Иван.

– Я читал, в Константинополе византийские храмы, – вдруг сказал юнкер.

– Святая София. Мечтал увидеть. Только не так, конечно.

– А как?

– Ну… – юнкер замялся. – Туристом. С деньгами, с фотоаппаратом. А мы как нищие.

Иван посмотрел на него. Хорошее лицо, чистое, ещё не тронутое войной. Сколько таких он уже видел? Десятки. И многие уже лежат в земле.

– Как звать-то? – спросил Иван.

– Владимир. А вас?

– Иван Степанович.

– Очень приятно. – Юнкер протянул руку, по-взрослому, крепко пожал. – Вы не думайте, я не жалею. Я сам пошёл. Мать не пускала, а я пошёл. Потому что… ну, как же иначе? Россия гибнет, а я в кусты?

– А мать что?

Юнкер отвернулся, посмотрел на море.

– Мать с нами. Только она не говорит ничего. Молчит третий день. Помолчали.

– Ладно, пойду я, – сказал юнкер. – Проверю, как они там. А вам спасибо за разговор.

Он ушёл, а Иван остался у борта, глядя на звёзды.

Отец учил его смотреть на звёзды. «Видишь, Ваня, это Большая Медведица. А это – Полярная звезда. По ней моряки путь находят. Запомни, она всегда на севере». Теперь Ивану не нужна Полярная звезда. Сейчас ему не нужен этот старый северный ориентир – он плывет не домой, а прочь. Он плывёт на юг, в неизвестность. И путь ему указывает только надежда.

Мама тоже любила звёзды. Бывало, выйдут они втроём на крыльцо, мать покажет на небо и скажет: «Вон та, яркая, — твоя, Ваня. Я её в ночь твоего рождения увидела». Какая именно — он не помнит. Да и неважно. Важно, что смотрит она сейчас на него оттуда, сверху? Или нет?

Внизу вдруг поднялся шум. Крики, плач, топот. Иван оторвался от борта и поспешил вниз.

В трюме творилось что-то неладное. Вокруг одного из углов собралась толпа, люди стояли на цыпочках, вытягивали шеи. Кто-то кричал: «Доктора! Доктора позовите!» – но какой тут доктор, в трюме? Иван протиснулся сквозь толпу и увидел.