Александр Пыленков – Крымский бриз (страница 5)

В трюме снова зашевелились, зашумели. Иван прислушался: где-то в дальнем конце спорили, громко, зло. Мужские голоса, один молодой, наглый, другой старый, увещевающий.

– Я сказал, это моё место! – кричал молодой.

– Побойся Бога, сынок, – отвечал старик. – Мы тут первые сели, ещё в Керчи. А ты только сейчас припёрся.

– Плевать я хотел на твоего Бога! И на тебя плевать! Военные должны впереди быть, а вы, штатские, вообще непонятно зачем лезете.

Иван поднялся и пошёл на голоса. Казак Григорий за ним.

В центре небольшой толпы стоял молодой прапорщик – щеголеватый, с наглыми глазами, в новенькой шинели, будто только что из магазина. Перед ним маячил пожилой мужчина в штатском, заслоняя собой жену и дочку – тех самых, что утром просили сухарь.

– Уступи место, папаша, – наседал прапорщик. – А то хуже будет.

– Что здесь происходит? – спросил Иван, подходя.

Прапорщик обернулся, окинул его быстрым взглядом, оценил погоны унтера.

– А тебе чего, благородие? Не твоё дело. Место моё заняли, я требую освободить.

– Они здесь с утра сидят, – сказал кто-то из толпы. – А он только явился и права качает.

– Я офицер! – взвизгнул прапорщик. – Я имею право!

– Ты имеешь право заткнуться, – спокойно сказал казак Григорий, выступая вперёд. Он был на голову выше прапорщика и вдвое шире. – А ну, вали отсюда, пока цел.

Прапорщик побледнел, отступил на шаг, но не ушёл, а зло сощурился:

– Запомню, хохол. И ты, благородие, запомни. Я Жихарев, прапорщик Жихарев. Мы ещё встретимся.

– Обязательно, – кивнул Иван. – В Константинополе, на приёме у султана. Место за одним столом займём.

Кто-то засмеялся в толпе. Жихарев плюнул под ноги и ушёл в темноту, расталкивая людей.

Старик, Валерий Игнатьевич, схватил Ивана за руку:

– Спасибо вам, голубчик. Спасибо. Вы уж извините, что мы вас втянули. Но этот нахал… Мы же первые, мы с утра…

– Всё хорошо, – остановил его Иван. – Сидите, никуда не ходите. Если что – зовите.

Он вернулся на место. Казак довольно хмыкал:

– Ловко ты его, про султана. А он гадёныш, сразу видно. Такие везде

пролезут, везде своё место найдут. На чужих костях.

– Может, и найдёт, – согласился Иван. – Но не здесь.

Он сел, привалился к переборке и снова закрыл глаза. Мысли путались, усталость наваливалась тяжёлым одеялом.

Жихарев. Такие люди были всегда. Ещё в гимназии были ребята, которые лезли вперёд, толкались, ябедничали. Потом на войне — офицеры, которые отсиживались в штабах, пока солдаты гибли в окопах. А теперь и здесь, в трюме, они тут как тут. Им всё равно, где наживаться – на чужой земле или на чужом горе.

Но что удивительно: такие выживают. Всегда выживают. А хорошие, добрые люди – Петруха, Елагин, отец, мама – уходят. Почему так, Господи? Почему Ты позволяешь?

– Господи Иисусе Христе, помилуй нас, – донеслось из темноты.

Иван открыл глаза. Старый полковник, до сих пор сидевший неподвижно, вдруг зашевелился, перекрестился и заговорил.

Голос у него был тихий, хриплый, но в нём чувствовалась сила.

– Слышите, люди? – сказал он. – Молиться надо. Не драться, не ругаться, не места делить, а молиться. Потому что только Бог теперь у нас остался.

В трюме стало тихо. Даже плач стих, даже кашель прекратился на минуту.

– Я полковник Егоров, – продолжал старик. – Пётр Иванович. Тридцать лет прослужил, две войны прошёл, три ранения имею, ордена имею. А теперь – никто. Беженец. Старик, которого везут умирать на чужбину. И знаете что? Я не боюсь. Потому что я знаю: есть Тот, Кто меня ждёт. Не в Константинополе, не в Париже, а там. – Он поднял палец кверху. – И я прошу вас: не теряйте веры. Потеряете веру – потеряете всё. А без всего жить можно, без веры – нельзя.

Он замолчал. И в тишине кто-то негромко запел «Отче наш». Подхватили другие. Молитва поплыла по трюму, как волна, смывая страх, смывая злость, смывая усталость.

Иван не пел. Он слушал и чувствовал, как комок подкатывает к горлу. В последний раз он молился… когда? Наверное, на похоронах матери. А потом перестал. Не потому, что разуверился, а потому что не мог. Слова застревали, как кости в горле.

А сейчас вдруг захотелось. Захотелось сказать Ему, Тому, наверху: «Господи, если Ты есть, помоги. Помоги доплыть. Помоги найти. Помоги выжить. Я не прошу счастья, я прошу только… только дай мне шанс».

Молитва кончилась. Снова стало слышно, как гудят машины, как плещет вода за бортом, как плачет где-то ребёнок. Обычная жизнь трюма.

Но что-то изменилось. Стало легче дышать? Или просто показалось? Иван не знал.

Прошло ещё несколько часов. Иван то засыпал, то просыпался, слышал обрывки разговоров, чей-то храп, чей-то стон. Где-то далеко, кажется, у люка, переругивались матросы. Кто-то требовал, чтобы их выпустили на палубу, кто- то говорил, что нельзя, что качка.

К утру стало холодать. Холод заползал под шинель, под гимнастёрку, под кожу.

Иван поёжился, поджал ноги.

– Замёрз? – спросил казак. – На, возьми. Он протянул Ивану свою папаху.

– Не надо, – отказался Иван.

– Бери, говорю. У меня башка лысая, мне тепло, а ты вон весь дрожишь. Иван взял, нахлобучил на голову. В папахе пахло потом, дымом и чем-то ещё, степным, родным.

– Спасибо, Григорий.

– Не за что. – Казак помолчал и вдруг спросил: – А скажи, благородие, зачем ты воевал? По-настоящему, а не как тогда, наверху?

Иван задумался. Вопрос был простой, а ответа не было.

– Не знаю, – честно сказал он. – Сначала думал: Россию защищаю. Потом

просто потому что надо. А потом… потом уже не думал.

– Правильно, – кивнул казак. – Когда начинаешь думать, тогда и пропадаешь. Я тоже не думал. Шёл за атаманом, за товарищами, за станицу. А теперь станицы нет, атамана нет, товарищей нет. За что воевал – непонятно.

Он помолчал, потом добавил:

– Может, и не надо понимать. Может, главное – что живой остался. Вот ты живой. Я живой. Вон та девка с дитём живая. Значит, зачем-то нужно.

Иван посмотрел на него. В темноте не видно было лица, только очертания, только голос.

– А ты веришь, что нужно? – спросил Иван.

– Верю, – просто ответил казак. – Не знаю во что, а верю. Иначе давно бы руки на себя наложил.

Они замолчали. Машины тянули низкую ноту, не отпуская ни на миг, звучало ровно, убаюкивающе. Где-то наверху, на палубе, уже, наверное, светало.

Вера. Странное слово. Раньше, до войны, вера была простой: ходили в церковь, ставили свечи, говели. Потом война всё смешала. Как верить, когда вокруг смерть? Как верить, когда гибнут лучшие? Как верить, когда Россия, которую ты защищаешь, вышвыривает тебя вон?

Но казак прав. Если не верить — нечем жить. Нечем дышать. Нечем надеяться.

Может, поэтому он везёт письма? Потому что они — его вера. Вера в то, что есть кто-то, кто ждёт. Есть куда плыть. Есть зачем просыпаться по утрам.

Свет начал проникать в трюм незаметно. Сначала просто стало чуть светлее, потом обозначились лица, потом люди зашевелились, заговорили громче.

Иван поднялся, разминая затёкшие ноги. Подошёл к трапу, выглянул на палубу. Море было серым, спокойным. Небо затянуто тучами, но где-то на востоке уже пробивался розовый свет. Рассвет.

Он вышел на палубу, вдохнул свежий воздух. Народу было немного – только те, кто, как и он, не мог больше сидеть в духоте.

У борта стоял юнкер Владимир. Увидев Ивана, улыбнулся.

– Доброе утро, Иван Степанович!

– Доброе, – кивнул Иван.