Александр Пыленков – Крымский бриз (страница 2)

У перекрестка, возле стены разбитой лавки, толпился народ. Иван привстал на цыпочки – на стене висел большой лист бумаги, только что расклеенный, еще влажный от клея. Кто-то читал вслух, срывающимся голосом:

– «…приказываю произвести посадку… всем воинским частям… гражданским лицам, коим угрожает опасность… суда будут ждать до последней возможности…»

– До последней возможности, – хмыкнул рядом пожилой полковник с Георгием на груди. – А возможность эта, батенька, уже кончилась вчера, когда Фрунзе Перекоп взял.

– Не каркайте, ваше высокоблагородие, – огрызнулся молоденький юнкер, почти мальчик, с погонами, на которых блестели капли дождя. – Генерал Врангель обещал, что всех вывезет. Значит, вывезет.

Полковник только рукой махнул и побрел дальше.

Иван двинулся за ним. В голове мешались обрывки: «крестный путь», «до последней возможности», «ничего не осталось», «письма». Письма он не выпускал из рук с того самого утра. Даже сейчас, продираясь сквозь толпу, чувствовал их тяжесть под гимнастеркой, у самого сердца.

Кто она? Откуда эти письма? Чей почерк, такой знакомый и такой далекий, вывел эти строки? Иван и сам уже не помнил, когда в последний раз перечитывал их. Боялся. Боялся, что слова рассыплются в прах, как и та жизнь, которой они были написаны.

Но иногда, в редкие минуты затишья, он доставал одно письмо, наугад, и читал одну фразу. И ему казалось, что он слышит голос. Тот самый, из детства, из счастливого времени, которое кончилось так давно, что кажется, будто и не было его вовсе.

– Мечту! Мечту ищи! – закричали впереди.

Иван поднял голову. В просвете между домами уже видна была бухта, и там, в серой воде, стояли корабли. Много кораблей. Трубы дымили, слышались протяжные гудки. Он насчитал их взглядом: «Мечта», «Екатеринодар»,

«Хоракс», «Поти», «Самара» – названия, выученные наизусть за эти дни ожидания. «Мечта» – пароход с красивым именем. Раньше он ходил на Кавказ, возил купцов и отдыхающих. Теперь на нем увозили остатки армии.

Иван ускорил шаг. Толпа становилась все плотнее, люди уже не шли, а стояли, прижатые друг к другу. Впереди, у самых причалов, творилось что-то невообразимое.

Прямо на пристани, наваленные грудой, громоздились брошенные чемоданы, сундуки, какие-то тюки. Среди этой рухляди бегали люди, хватали вещи, бросали, снова хватали. Женщина в разорванной кофте, стоя на коленях, шарила в груде тряпья и выла:

– Сережа! Сереженька! Где ты?!

Ребенок потерялся? Или муж? Иван отвернулся. Помочь он ничем не мог.

Вспомнилось, как хоронил мать. Зима была, холодно, земля промерзла насквозь. Копали вдвоем с соседом, долго, проклинали все на свете. А когда опускали гроб – самодельный, из старых досок, – сосед перекрестился и сказал: «Царствие ей небесное. Хорошая женщина была». И всё. Ни попа, ни свечей, ни поминок.

Потом Иван пошел в армию. Больше его ничто не держало.

У самого трапа «Мечты» кипела давка. Несколько офицеров и юнкеров из комендантской роты пытались навести порядок, но их сносили.

– По одному! По одному, мать вашу! – орал капитан с красным от натуги лицом, размахивая наганом. – Сначала женщины и дети! Военных позже!

Но его никто не слушал. Какой-то здоровенный купец, расталкивая баб, лез по трапу, волоча за собой два огромных мешка. Молодая мать с младенцем на руках, прижатая к поручням, кричала тонко, по-звериному, и никто не обращал на нее внимания.

Иван рванулся вперед, работая локтями. Он увидел, как юнкер, тот самый, что спорил с полковником, вдруг бросился к матери, оттолкнул какого-то мужика и помог ей ступить на трап. А потом сам остался внизу, пропуская других.

– Ваше благородие! Давай за мной! – крикнул Ивану знакомый голос. Это был подпоручик Гуров, с которым они вместе начинали в восемнадцатом. Гуров стоял у трапа и пропускал военных, проверяя документы.

Иван пробился к нему.

– Жив, чертяка! – Гуров хлопнул его по плечу. – Давай быстрей, места осталось мало. Вон туда, на правый борт.

Иван шагнул на сходни. Доски ходили ходуном под ногами, внизу плескалась грязная вода, в которой плавали щепки, окурки и чья-то шляпа. Он поднялся на палубу и оглянулся.

Берег был черен от людей. Они все прибывали и прибывали, и уже негде было яблоку упасть. Вон там, у пакгаузов, грузились казаки – лошади ржали, били копытами, их заводили по специальным мосткам прямо в трюм. Где-то далеко, на рейде, стоял серый военный корабль под чужим флагом. Французский крейсер «Вальдек-Руссо». Он охранял эвакуацию, но, говорят, французы требовали, чтобы русские корабли подняли их флаги. Не подняли. Андреевские реяли на мачтах.

Иван спустился в трюм. Там было темно, душно, пахло потом, машинным маслом и чем-то сладковатым – то ли духами, то ли чужими слезами. Люди сидели вповалку на мешках, на чемоданах, просто на грязном полу. Кто-то молился, кто-то плакал, кто-то молча смотрел в одну точку.

Иван нашел свободный угол, привалился спиной к холодной железной переборке и закрыл глаза. Рядом, в темноте, кто-то тихо пел псалом. Женский голос, усталый, надорванный.

Корабль вздрогнул. Загудела сирена, низко, протяжно. Иван почувствовал, как под ним начинает вибрировать палуба – машины заработали, корабль оживал.

Он открыл глаза. В трюме было почти темно, только слабый свет пробивался сверху, из люка. Люди вокруг зашевелились, зашептались. Кто-то перекрестился.

Иван сунул руку за пазуху и достал письма. Тонкая стопка, перевязанная розовой ленточкой. Почти белой от времени, но он все еще помнил, какого цвета она была когда-то.

Он развязал ленточку, взял верхнее письмо, развернул. Бумага пожелтела, но почерк был все так же аккуратен, девически круглый. Он не стал читать – просто провел пальцем по строчкам, чувствуя шероховатость бумаги. И вдруг до него донесся слабый, едва уловимый запах. Запах, который он помнил много лет. Запах духов. Тот самый, которым пахло от нее в день прощания.

У Ивана перехватило горло.

– Прощай, – прошептал он, неизвестно к кому обращаясь. Может, к России. Может, к тем, кто остался в земле. Может, к ней.

Он аккуратно сложил письма, перевязал ленточкой и спрятал обратно, под гимнастерку, к самому сердцу.

Корабль набирал ход. Впереди был Константинополь, потом – неизвестность. И где-то там, в этой неизвестности, может быть, ждала та, чьи письма он вез через всю Европу.

Глава 3. Первая ночь

Когда Иван спустился в трюм, ему показалось, что он шагнул в преисподнюю. Свет проникал только сверху, из распахнутых люков, и падал косыми столбами, в которых плясали мириады пылинок. В этих бледных лучах угадывались лица

– измождённые, испуганные, заплаканные, а по краям, в темноте, лица

исчезали, растворялись, оставались только голоса.

Голосов было много. Они накладывались друг на друга, создавали невообразимый шум, в котором нельзя было разобрать ни слов, ни молитв, ни проклятий – только общую ноту отчаяния.

Иван постоял на нижней ступеньке трапа, привыкая к полумраку. Глаза постепенно различали детали: вот наваленные горой узлы и чемоданы, вот привязанные к трубам керосиновые лампы, дающие скудный свет, вот люди – сидящие, лежащие, стоящие на коленях. В углу, у самой переборки, кто-то громко и надрывно читал сорванный со столба указ об эвакуации, и его голос тонул в общем гуле, как камень тонет в болоте.

Иван двинулся вперёд, перешагивая через ноги, через мешки, через чьи-то растоптанные ботинки. Кто-то схватил его за штанину:

– Куда прёшь? Места нет!

Он высвободил ногу и пошёл дальше. Надо было найти угол, где можно сесть, прислониться спиной к чему-нибудь и просто закрыть глаза. Хотя бы на минуту.

В самом конце трюма, у массивной железной переборки, отделявшей пассажиров от машинного отделения, было чуть свободнее. Здесь гудение двигателя звучало громче, ровно гудел, передавая вибрацию металлу, и эта дрожь заглушала людские голоса. Иван пробрался туда, опустился на корточки, потом сел, привалившись спиной к тёплой, чуть дрожащей переборке.

Рядом сидел человек. Иван не сразу его разглядел – тот был в тени, сливался с ней. Только когда человек пошевелился, Иван увидел седые усы, погоны полковника, тускло блеснувший Георгиевский крест.

Полковник не смотрел на Ивана. Он смотрел перед собой, в темноту, и лицо у него было такое, будто он уже умер, а тело ещё не поняло этого.

Иван хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Да и что тут скажешь?

Он откинул голову назад, чувствуя затылком ровную дрожь металла, и закрыл глаза.

В гимназии был товарищ, Юрка Дорохов. Они сидели за одной партой три года, пока Юрку не исключили – за какую-то дурацкую историю с учителем латыни. Юрка потом уехал в Петербург, поступил в университет, писал письма весёлые, длинные. В одном из последних, кажется в семнадцатом, он вдруг написал: «А знаешь, Ванька, Россия — это как поезд, который мчится под откос. Машинист убит, кочегар пьян, а мы все сидим в вагонах и делаем вид, что ничего не происходит». Иван тогда обиделся, ответил резко, что нельзя так о России. Юрка больше не писал. Где он сейчас — неизвестно. Может, тоже где-то в таком трюме сидит, прислонившись к холодной переборке.

– Молодой человек, – раздалось слева.

Иван открыл глаза. К нему наклонился пожилой господин в пенсне, с жидкой бородкой и испуганными глазами. Рядом с ним стояла женщина в платке, прижимая к себе девочку лет двенадцати.