Александр Пыленков – Крымский бриз (страница 1)

Крымский бриз

От автора

Эта история родилась от совокупности увиденного и услышанного мной за последние несколько лет, от нашей истории, от судеб русского народа. И из вопроса: что заставляет человека пройти через ад войны, через изгнание, через жизненные испытания – ради одного только шанса увидеть того, кого любишь?

Я не писал документальную хронику. Я пытался рассказать о людях, у которых отняли родину, но не отняли способность любить и жертвовать. О том, что дом – это не столько земля, сколько люди рядом.

Если эта книга заставит вас хоть на миг задуматься о цене выбора, о силе надежды или просто подарит несколько тёплых вечеров – значит, всё было не зря.

Памяти моей бабушки Пыленковой Веры Ивановны.

Часть 1. Крымский бриз

Глава 1. Пробуждение

Первое, что услышал Иван Миронов, открыв глаза, был не бой церковных колоколов, а глухой, тяжелый удар. Земля дрогнула.

Несколько мгновений Иван лежал неподвижно, вглядываясь в знакомую с детства трещину на потолке. Она всегда напоминала ему карту Австралии – он еще мальчишкой придумал эту игру. Сейчас Австралия расплывалась перед глазами, потому что взгляд застилала против ная, липкая влажность – он вспотел во сне. Или это не пот? Может, он уже кричал? Горло саднило, будто и правда звал кого-то.

Второй удар – ближе. Иван сел так резко, что в глазах потемнело.

Он спал одетым, в сапогах. Последние три ночи не раздевался – ждали. Дождался.

В комнате, залитой бледным предрассветным сиянием, каждый предмет казался чужим, музейным. Чернильница на столе – из гимназии. Книги в отцовском шкафу. Фотография мамы в серебряной рамке. Всё это было его жизнью. И всё это через несколько часов, возможно, перестанет ему принадлежать.

Снова ухнуло. Со стороны Перекопа. Глухо, но увесисто, как удар молотом по земной тверди. Потом еще раз. И еще. Красные не стали ждать рассвета.

Мысль, которую он гнал от себя всю неделю, пришла ясная и холодная, как вода в колодце. В углах еще пряталась ночь, но за окном уже серело небо. Взгляд упал на мундир, аккуратно повешенный на спинку стула. Погоны унтер-офицера. Сколько раз он надевал их за эти два года, с тех пор как восемнадцатилетним юнцом, начитавшимся кадетских брошюр, пошел в Добровольческую армию. Казалось, защищал Россию. А теперь Россия сама вышвыривала его, как ненужную вещь.

Иван вскочил. Сердце, пропустив удар, забилось где-то в горле. Кинулся к окну, выходящему на Керченский пролив. В серой утренней дымке огней не увидел, но всем нутром почуял движение. Паника еще не ворвалась в город, но он уже слышал ее далекий, нарастающий гул. Так перед землетрясением сначала замолкают птицы, а потом начинает вибрировать воздух.

Промедление смерти подобно. Эту истину он усвоил за годы войны.

Иван лихорадочно натянул гимнастерку, сапоги. Шинель, которую берег как зеницу ока, полетела на кровать рядом с вещмешком. И тут взгляд упал на комодик. На верхний ящичек.

Руки дрожали, когда он открыл его и достал шкатулку. Ту самую, карельской березы. Под выцветшим бархатом лежали письма. Тонкая стопка, перевязанная розовой ленточкой. Ленточка выцвела почти до белизны, но он помнил, какого она была цвета в день ее отъезда.

Он сунул письма за пазуху, к самому сердцу. Шкатулку – в мешок. Документы. Наган. Патроны. Сухари. Материн образок с Николем Чудотворцем сам нашелся под подушкой.

На мгновение замер у стола. Рука легла на холодный металл чернильницы. Сколько раз он писал здесь письма… Оставить? Все равно. Прошлого не унести.

На пороге обернулся. Взгляд скользнул по стопкам книг, по отцовскому креслу, по вышитой матерью скатерти. Комок подкатил к горлу.

– Прощайте, – прошептал одними губами.

Он выскочил в рассветный сумрак, который уже разрывали крики, топот и далекие, но неумолимые залпы орудий.

Соседний дом, где жил портной Рабинович с семьей, был темен и тих. Уехали вчера, бросив всё. А вот из дома напротив выбежала растрепанная женщина в ночной рубашке – жена аптекаря Фесенко, кажется. Она тащила за руку мальчишку лет пяти, ревущего во весь голос, и прижимала к груди узел.

– Иван Степанович! – закричала она, увидев его. – Скажите, правда, что красные уже в Феодосии?

Он не ответил. Что он мог сказать? Что Феодосия – это в двух шагах? Что у них нет шансов? Он только мотнул головой в сторону пристани и побежал дальше. Сзади захлопали двери, загремели ведра – люди в панике хватали воду, будто она спасет от пуль.

Пробегая дальше мимо двора соседей Семёновых, увидев его, радостно заскулил пёс Цыган, заметал хвостом. Иван на секунду присел, потрепал по жесткой шерсти.

– Прости, дружище. Не возьму.

Выпрямился и побежал вниз по улице, к пристани, туда, где в сером свете начинающегося дня уже чернели громады военных транспортов. На углу Митридатской, у винной лавки грека Ставроса, уже возились трое. Местные босяки, Иван знал их в лицо. Один, здоровенный детина с перебитым носом, вышибал дверь прикладом винтовки – откуда только оружие не взяли, сволочи, винтовок теперь у каждого второго.

Увидев Ивана в форме, на мгновение замерли.

– Эй, белый! – крикнул детина. – А ты куда бежишь? Бросай ствол, вместе гульнем!

Иван даже не замедлил шага. Только рука сама собой скользнула к кобуре нагана. Трое переглянулись, но лезть не стали – не до того им было. Дверь хрустнула, и они ввалились внутрь, в темноту лавки. Иван побежал дальше, сжимая зубы. Он защищал этих людей? Он проливал кровь, чтобы такие вот сейчас грабили его город?

На бегу прижимал руку к груди, туда, где под гимнастеркой шуршали сухие письма, перевязанные розовой ленточкой.

Глава 2. Крестный путь

Утро 14 ноября выползло серым, промозглым, будто само не хотело видеть того, что творилось внизу. Иван вышел на Митридатскую и остановился. Улица, по которой он столько лет ходил в гимназию, превратилась в реку, текущую в одном направлении – к морю.

Мимо текла Россия.

Отец говорил: «Россия — это не государство, Ваня. Россия — это люди». Иван тогда не понимал, спорил, цитировал кадетские брошюры про конституцию и правовое общество. Отец только усмехался в усы и гладил его по голове. Это было давно. До войны. До всего.

Отец умер в девятнадцатом, от тифа. Хоронили без попа, без отпевания, просто закопали в саду, потому что на кладбище было страшно ходить – кругом стреляли. Иван тогда был в походе, не успел даже попрощаться. А когда вернулся через месяц – могилу уже не нашел. Снег выпал, все сравнял. Или красные разрыли… – кто знает.

Мама слегла через неделю после похорон. Три дня металась в жару, звала отца, а под конец вдруг открыла глаза, посмотрела на Ивана ясно-ясно и сказала: «Ты жив, сынок. Ты у меня один остался». Утром её не стало.

Это было в прошлом году. Теперь Иван был совершенно один.

Мимо текла Россия.

Вот подвода, доверху груженая узлами, перинами, клеткой с курами. Сверху сидят двое детей, мальчик и девочка, и девочка прижимает к себе большую фарфоровую куклу. Мать идет рядом, бледная, губы сжаты, тащит за руку упирающегося старика. Дальше – казак пеший, ведет в поводу лошадь, на лошади – мешки, а на мешках – раненый, перевязанный грязным бинтом, голова мотается, и видно, что он без сознания. Еще дальше – офицер без шинели, в одном кителе, с пустым взглядом, несет на плече большой кожаный саквояж и сам не свой, словно лунатик.

– Иван! Иван Степанович!

Он обернулся. К нему пробивался поручик Елагин, с которым вместе воевали под Мелитополем. Лицо у Елагина было землистое, под левым глазом наливался синяк, в руке он сжимал наган.

– Ты живой! – крикнул Елагин, хватая его за рукав. – А наших видел? Дроздовцев? Говорят, их под Перекопом положили всех.

– Не всех, – ответил Иван. – Сам видишь, ползем.

– Ползем, – горько усмехнулся Елагин. – А знаешь, что Врангель вчера отдал? «Всех, кто разделял с армией крестный путь» – грузить. Это нас, значит, крестный путь. – Он оглянулся по сторонам и вдруг тихо добавил: – Я, Ваня, может, обратно пойду. Не могу я так. У меня здесь все.

– Кто все? – спросил Иван, хотя знал ответ.

– Сестра с детьми в Симферополе осталась. Муж ее в прошлом году погиб, она одна. А я побегу?

Иван молчал. Что он мог сказать? У него самого никого не осталось. Ни сестер, ни братьев. Родители в земле. Только письма в шкатулке, перевязанные розовой ленточкой, и смутная надежда, что где-то там, за морем, есть тот, кто когда-то эти письма писал.

– Прощай, брат, – Елагин высвободил рукав. – Помяни, если выживешь.

И исчез в толпе, прежде чем Иван успел что-то сказать. Он рванулся было за ним, но людской поток подхватил и понес дальше, к пристани.

Петруха, взводный, погиб под Каховкой в августе. Легкий был человек, веселый, песни любил. Как его убило – осколком в живот, мучился долго, кричал, а перед смертью вдруг улыбнулся и сказал: «Ничего, ребята, мы еще споем». Не споем, Петруха. Не споем.

А Глеб? А поручик Сахновский? А те сорок человек, с которыми он начинал? Где они? Кто в земле, кто без ног, кто пьет горькую в обозе, и только единицы, вот как он, топчут сейчас эту проклятую мостовую.

Елагин тоже останется здесь. Иван знал это. Знал, но не мог его удержать. Каждый выбирает свой крестный путь.