Александр Прялухин – Море по колено (страница 4)

Дело, впрочем, оказалось легче, чем можно было подумать. Чудовищная машина, изрыгающая пар и пламя, была франкенштейном ископаемых и передовых технологий: силу ей действительно давала испаряющаяся вода и для этого следовало регулярно подкидывать в топку уголь, но все остальное управлялось электроникой. Вместо рычагов и вентилей – джойстик, болтающийся на проводе. Словно это не настоящий, а игрушечный паровоз.

Григорий ни на секунду не верил, что это может быть так просто, но, помолившись и поглядев по сторонам, снова спрыгнул на платформу, отбросил из-под колес увесистые «башмаки». Забрался обратно.

– Что, хочешь попробовать? – посмотрел на Ленку. – У нас с тобой одинаковый стаж управления паровозами, так что… дерзай!

И Ленка, взяв джойстик в правую руку, нажала кнопку старт, пихнула пальчиком силиконовый рычажок. Да и в самом деле, какой еще могла она придумать алгоритм действий? Но паровоз понял команду и, пробуксовывая колесами, тронулся с места.

Кабина вздрагивала, бренчала забытая в пустом стакане ложка. Под колесами раздавался хруст и скрежет.

Кажется, на выезде их обстреляли: что-то сыпалось на машину горохом, стучало по ней барабанной дробью. Локомотив оборвал несколько трубок, идущих от котла к прачечной и теперь из дырок сифонила горячая вода. Но ни это, ни даже прогибающееся под многотонным монстром полотно и ужасный скрип опор не могли их остановить.

Не мог и господин Бугзи, потому как не обзавелся гидросамолетом. Слишком дорого, даже для него. Поэтому погоню могли организовать только на плоскодонках – шустрый транспорт, но… Паровоз быстрее. И движется он по эстакаде, почти по прямой, ему не надо огибать отмели. Пожалуй, у беглецов была фора. Оторвутся на час? На два? Зависит от того, сколько локомотив проедет, ведь угольный тендер был пуст, куча с каменным топливом осталась там, на перроне у запасного пути.

Под потолком качалась тусклая лампа. За железным бортом бликовал на воде луч единственного фонаря, причудливо вывернутого на носу паровоза – что-то он там, видимо, должен был освещать, в бытность свою фонариком для стиральщиц. Рассвет не торопился с появлением и блики, тусклые отсветы оставались единственными источниками света для двух человек и одного лаци.

Григорий поймал себя на том, что в этом неверном сиянии разглядывает ничем не прикрытые ленкины ноги. Рыкнул на себя, отвернулся, ругаясь в уме грязными словами и одновременно вспоминая подходящую молитву. Не вспомнил.

– Как сбежала-то?

– Блеванула охраннику на башмак. Сказала – надо в туалет, живот крутит. Он меня в сортир и затолкал. А там вентиляция. Не шибко просторная, но мне хватило.

Григорий улыбнулся.

С появлением солнца, когда черные тучи снова стали серыми, паровоз замедлил ход. Внутри у него что-то застучало и через несколько километров он все-таки замер.

Ленка выглянула из кабины, огляделась. Она плохо ориентировалась на планете, на которой не было никаких ориентиров. Спросила:

– Нас найдут?

– Найдут, – подтвердил отец Григорий.

Девушка насупилась, потом гордо вскинула голову.

– Ну и что! Все равно – я рада, что это сделала! И ждать их здесь не собираюсь. Давайте вылезать, пойдем… куда-нибудь.

Григорий тоже осмотрелся. В отличие от Ленки он понимал, где они находятся, умел угадать место и направление.

– К омуту пойдем. Это недалеко.

– Куда?

– К священному месту.

– Если оно священное, то почему омут?

Григорий усмехнулся. Вслед за беглянкой слез сначала с паровоза, потом с эстакады, очутившись по колено в воде.

– Да потому, что пошутили, – достал скрученную из серых водорослей сигарету, подпалил ее спичкой. – А потом еще и построили на том участке обшитую пластиком домину, расцвеченую фонариками, не гаснущими даже днем. Короче говоря – трактир. Назвали «Омут Марии Анновны». И не спрашивай, что было на уме у хозяйки, когда она его так называла. Дураки думают, что и вправду из-за глубины.

Он выпустил облако пахучего дыма.

Бурлящая вода у ног, сверкающая чешуя рыбешек – гулять по Мелководью в радость! Не прошло и часа, как показалась обещанная домина с фонариками. Отец Григорий кивнул в ее сторону:

– Пример губительного разрушения души человеческой. Здесь в порядке вещей торговля всяческой дрянью, органами и телами, а то и самой жизнью.

Он вдруг подумал, что удачный был бы финал для проповедника – вот тут, у святого места, взять Ленку в охапку, зарулить в трактир и гульнуть на оставшиеся, вытворяя с девчонкой всякое. Сглотнул. Даже почувствовал, как шевельнулось его естество, из-за чего вынужден был смущенно повернуть в другую сторону.

– Внутрь я заходить не стану! – приказал сам себе Григорий и направился чуть в сторону от здания, подальше от праздно шатающихся людей.

– Я еще в первый год своего проповедования упрашивал губернатора поставить священный столб, оградить территорию. Но разве есть кому до этого дело…

Прошлепали еще метров сто, чувствуя, как мелеет под ногами дно.

– Вот! – священник потоптался в центре отмели, разбрызгивая теплую воду. – Здесь особое место!

– Разве? – проскрипел лаци.

– Глубина не меняется, всегда ничтожно малая. Самая малая на всей планете! Потому и омутом обозвали, шутники. Видите, покуда мне? До щиколотки не доходит! Одним словом – аномалия.

– В чем же святость? – спросила Ленка.

Священник пожал плечами.

– Может, как раз в том, что отмель не меняется? Течения, наносы, приливы – ей все хоть бы хны! Всегда тонкий слой чистой, прозрачной воды.

– Тогда спускай меня, – раздалось за спиной.

– А?

– Спускай на особое место.

– Сейчас, – Григорий поставил поклажу с сидящим на ней ящером прямо в воду.

Лаци сполз с рюкзака, успев прихватить из него то ли правый, то ли левый носок. И проповедник, глядя на неуверенную походку лацертианца, не посмел отбирать. Ящер, приподнимая над водой голову, проковылял несколько метров. Раздался всплеск. Носок вместе с разноцветным комком шерсти поплыл, следуя за слабым течением, куда-то вдаль, где еще раньше растворилась в небытии оранжевая жилетка.

Священника накрыло то чувство, которое может испытывать пастырь лишь потеряв своего единственного прихожанина. Непривычное, странное чувство. Щемяще тоскливое и удушливое.

– Отец.

Григорий обернулся. Перед ним стоял коренастый мужчина с бледной, не знавшей загара кожей.

– Говорят, ты местечко на корабле спрашивал?

Священник облизнул пересохшие губы. То ли с надеждой, то ли уже с благодарностью посмотрел на небеса.

– Ага. Хотелось бы. Местечко.

С грустной улыбкой повернулся к Ленке, подмигнул ей. Дай бог не в последний раз он привел сюда страждущих.

Взлетающий с Мелководья корабль поднимает тучу водяной пыли. Но отцу Григорию не впервой. Нужно лишь закрыть глаза и не дышать несколько секунд. А потом… Потом можно идти прочь. В мир бескрайней глади, чтобы еще раз попытаться – вдруг теперь получится? – донести до людей доброе слово. Ведь должно же быть в этом мире что-то хорошее. Что-то по-человечески теплое, как вода на «Мелководье бросающих вызов».

Я кое-что сжигаю

– Кто ты?

– Я твоя девушка.

Она улыбнулась, сняла футболку.

Андрей смотрел на нее во все глаза, сердце его колотилось в предвкушении чего-то волшебного. И в то же время парень хмурился, не верил. Не верил в такую удачу, в свое счастье. В реальность той, что сидела напротив, совсем рядом, только руку протяни и дотронешься.

– Нет, погоди. Кто ты на самом деле? Где живешь, чем занимаешься? Я же о тебе ничего не знаю!

Засмеялась в ответ.

– Дурачок!

Стянула с себя шорты.

– Разве это важно? Я ведь тебя не расспрашиваю. Мне достаточно того, что ты есть.

Он протянул руку, дотронулся. Теплая, нежная. От нее исходил запах цветочного, исключительно девчоночьего шампуня. Никогда еще аромат шампуня так не кружил ему голову.

С трудом поднял глаза, натыкаясь на ее взгляд.

– Мы встречаемся… В который? В девятый? Или десятый раз? – не унимался Андрей. – Но так и не погуляли вместе, не сходили в кино или… Не знаю. В пиццерию. Я вот и не в курсе, какую пиццу ты любишь.

Она нащупала резинку, стягивающую темные волосы, сдернула ее, бросила на пол. Вьющиеся локоны рассыпались по обнаженным плечам.