Александр Пресняков – Между Москвой и Тверью. Становление Великорусского государства (страница 42)

Важнее то обстоятельство, что Татищев должен был иметь опору в источниках для датировки признания за Ярославом великого княжения и его посажение на великокняжеском столе – августом 6771 и сентябрем 6772 г. (сама датировка месяцем без числа обычна в летописных сводах). Основная схема событий у Татищева: 14 ноября 1262 г. умер Александр Невский; затем – сношения с Ордой и поездка кн. Ярослава к хану; в сентябре его возвращение во Владимир и посажение на столе великого княжения – весьма вероятна и сходится со схемой Воскресенской летописи.

В итоге – для хода событий основными датами надо признать: 14 ноября 1262 г. – кончина Александра Невского, 27 января 1263 г. – посажение кн. Ярослава Ярославича на новгородском столе; в сентябре 1263 г. – на великокняжеском столе.

Причина спутанности изложения (и хронологии) этих событий – в использовании нашими сводами (общим их источником является митрополичий свод) двух повествований, которые не укладывались в летописную хронологическую сеть: «Сказания о мужестве и житии в. к. Александра Ярославича», которое вовсе дат не давало, и сказание о князе Довмонте, где изложены были и литовские события со времен Миндовга и которое врезалось в изложение свода, спутав и порядок его, и хронологические приурочения. Кроме того, Никоновская летопись вносит особые редакционные приемы (в духе общих своих тенденций): приезд в. к. Ярослава в Новгород перенесен на время после занятия им великокняжеского стола, с устранением упоминания о том, что новгородцы «послаша по князя» и «посадиша его на столе», вместо чего читаем: «Иде князь великий Ярослав Ярославич в Новгород и приаша его новгородци с радостью и с честью великою» (т. X, с. 144).

С.М. Соловьев (Ист. Рос., т. 1, ст. 844) отнес смерть кн. Андрея к весне (вероятно, под влиянием Карамзина, т. IV, начало 3-й гл.; иначе не понимаю, откуда эта «весна») и не обратил внимания на то, что сентябрь 6772 г. относится к 1263 г., а не 1264 г.

150 С этим «посажением» совпала женитьба князя Ярослава на «Юрьевой дщери Михайловича»; если эта Юрьевна – внучка посадника Михаила Федоровича, которого Александр Невский водворил на посадничестве в 1257 г., то можно видеть в нем сторонника сближения Великого Новгорода с великокняжеской властью, а самому браку Ярослава придать политический характер; Ярослав ищет поддержки новгородского боярства, а руководящие сферы Новгорода – влияние на великого князя, с которым и заключили первый до нас дошедший договор.

151 Соотношение двух старших договорных грамот Великого Новгорода с князем Ярославом определить, по крайнему моему разумению, довольно трудно. Едва ли этот вопрос вполне разрешен замечаниями А.А. Шахматова в «Исследовании о языке новгородских грамот XIII и XIV вв.» (в «Исслед. по русскому языку», изд. Имп. акад. наук, т. 1, с. 229—230).

Не вижу, почему договорная № 1 (по изд. «С. Г. Г. и Д.» и в «приложении» у А.А. Шахматова) «несомненно древнейшая в ряду всех прочих». Колебания текста в договорных грамотах таковы, что едва ли возможно свести их к одному основному «формуляру», несмотря на буквальное иногда повторение отдельных формул. В грамоте № 1 есть особенности, которые склоняют, скорее, к мысли, что это вторая редакция договорной Новгорода с Ярославом. Именно в № 1 читаем: «А что, княже, мыт по твоей земли и по иной волости и по всей суздальской земли» и т. д.; отсутствие этих слов во втором договоре, хотя они имеются в позднейшем договоре Новгорода с Ярославом (№ 3), непонятно. В № 1 они стоят на особом месте: после строк, заключающих, по существу, текст княжеской крестоцеловальной порядной: «А на том ти, княже, на всем хресте целовати бес перевода при ваших послех» – и равнозначных последним строкам № 2: «На том ти на всеме хрест целовати по любви без всякого извета в праведу при наших послех». За такими заключительными словами идет в № 1 добавление: «А мы ти ся, господине княже, кланяем: а что, княже, мыт по твоей земли и по иной волости и по всей суждальской земли, а, то княже, имати по 2 векши от лодьи и от воза и от лну и от хмелпа короба, а дворяном твоим по селом у купцев повозов не имати, разве ратной вести; тако, господине княже, пошло от дед и от отец, и от твоих, и от наших, и от твоего отчя Ярослава». В № 2 есть только неразвитой подробнее намек на это домогательство мытных норм: «А от Новгородца и от Новоторжца у мыта имати от воза по 2 векши и от хмелна короба», а о льготе в повозной повинности (очевидно, для торгующих вне Новгородской земли) нет упоминания. Позднейшая договорная, № 3, целиком использована № 1, причем ввела его заключительное «покланяние» статьей договора, наряду с другими, и дополнила его рядом пунктов, вытекавших из таких действий Ярослава во время его новгородского княжения, которыми нарушались права новгородцев (отнял грамоту отца своего, определявшую право князя посылать осетерника и медовара в Ладогу; «посудил» некоторые грамоты отца и брата; устанавливал слободы и мыта на новгородской волости и т.д.) или из новых, приобретенных новгородцами привилегий («а гостю нашему гостити по суждальской земли без рубежа по Цареве грамоте»). С № 2 сближают эту грамоту (№ 3) только три пункта: «Ни грамот даяти» без посадника (что естественно связано в № 3 с ее добавлением: «Суда не судити»); в Русу ездить «на трепло зиму» (см. «ездити осене» первой грамоты) и в Ладогу «ездити на трегее лето». Едва ли эти три пункта, как и сопоставление таких пунктов грамоты № 2, как «Ни свобод ставити по новгородской волости» и «а из суждальской ти земли Новагорода не рядити, ни волостей ти не роздавати» с соответственными установлениями третьего договора («а свобод та, ни мыт на Новгородской волости не ставити» и «а на Низу, княже, новгородца не судити, ни даши ти раздавати») свидетельствуют о текстуальной зависимости № 3 от второй грамоты.

Грамота № 2 дает текст, менее проработанный и формальный по содержанию, чем первая, а написана она так, что местами «форма букв и чернила совершенно иная, нежели во всем тексте», причем второе из этих мест даст впечатление пробела основного текста, не без груда заполненного другой рукой («Вставленные буквы очень близки друг к другу и с трудом помещены между словами короба и на том, принадлежащими 1-му писцу» – см. описание грамоты в исследовании А.А. Шахматова, с. 240). Только то обстоятельство, что к этой грамоте была приложена печать («Печати не сохранилось, но есть знак, что она была» – А.А. Шахматов) мешает признать ее «проектом» договора, который состоялся в форме грамоты № 1. Во всяком случае, не вижу никакой возможности признать ее «вторым» договором, заключенным между Великим Новгородом и кн. Ярославом после «первого». Если это самостоятельный акт, то такова могла, скорее, быть редакция договора, заключенного в 1263 г. при посажении Ярослава на стол новгородского княжения, а договор грамоты № 1 – его «обновление» по утверждении Ярослава Ярославича на великом княжении (осенью 1263 г.), может быть, в первый приезд его в Новгород великим князем (в начале 6772 г.).

152 Не вижу оснований для уверенности А.А. Шахматова, что договорные грамоты такого же типа, как дошедшая до нас, т. е. определяющие или стремящиеся определить возможно полнее ограничения, какие налагала новгородская «старина и пошлина» на власть князя в Новгородской земле, существовали и ранее, даже со времен Всеволода Мстиславича (1125—1130; см. указ. исследование А.А. Шахматова, с. 229). В первом договоре князя Ярослава с Новгородом упоминается грамота его отца Ярослава Всеволодовича, касавшаяся княжеских прав на рыбную ловлю и бортные угодья в Ладоге. Такими грамотами по отдельным вопросам новгородской «старины и пошлины» мог накапливаться материал ее формулированных норм, на котором выросли более систематические договорные грамоты общего характера, основой которых для нас и является первая новгородская грамота князю Ярославу Ярославичу от 1263 г. В пользу такого представления о значении этой грамоты, что она не случайна и не только «для нас» первый документ этого типа, говорят: неустойчивость договорного «формуляра»; характерный тон «поклонения» относительно привилегий в Суздальской земле для новгородских купцов с аргументацией, что «тако пошло от дед и от отец» как князя, так и их, новгородцев, но без уверенности, что таково их приобретенное право; наконец, стремление утвердить представление, что излагаемые в договоре нормы действительно «старина и пошлина», та самая, на которой (предполагаю, что без формулировки в письменной форме) целовали крест деды и отцы князя и отец его Ярослав. В грамоте № 2 «дедов и отцов» еще нет, а сказано, по чтению А.А. Шахматова, «на цем то целовал хрест отец твой Ярослав», как и «пошлина» новгородская определяется только тем, «како держал отец твой»; такого слишком узкого определения «старины и пошлины» нет в договорной № 1, нет и в позднейших. Изучение новгородских договоров с князьями крайне затруднено тем, что для большинства их не дошли до нас ответные княжеские грамоты того типа, как № 4.

153 В источниках наших нет сведений о поездке Ярослава к хану; но поехал он новгородским князем, и участие в этой поездке новгородских послов более чем вероятно.