Александр Пресняков – Между Москвой и Тверью. Становление Великорусского государства (страница 40)

128 Полный горечи «менших», рассказ с жалобой на бояр; что при установлении дани они «творяху себе легко, а меншим б зло» – ПСРЛ, т. VII, с. 162. Хронология этих известий сильно спутана и не согласована в разных летописных компиляциях.

129 Разногласия эти глубоко захватили влиятельные общественные группы: князь Андрей Ярославич «здума со своими бояры», что лучше покинуть княжение и родину, чем служить ханам; Ярослав бежал из «отчины» – «с боярами своими»; в Новгороде борются две партии: одна склоняет новгородцев к покорности требованиям хана и в. к. Александра, другая – наводит кн. Василия Александровича на «зло» сопротивления политике великого князя-отца.

130 Крайняя скудость наших сведений о русско-татарских отношениях XIII и начала XIV в. (едва ли случайная, так как замалчивание или по крайней мере смягчение фактов, тягостных или противоречащих воззрениям и тенденциям книжника-летописца, – характерная особенность наших летописных сводов) не даст возможности учесть результаты татарской политики Александра Невского. Быть может, ими объясняется отсутствие иных, кроме одного – приведенного выше, следов татарских десятников, сотников, тысяцких и темников? Вопрос о времени, когда сбор дани и выплата татарского «выхода» ордынским властям перешли в руки князей, неразрешим с достаточной определенностью. Не знаем, в чем состояла «ослаба от насилья татарского» по смерти хана Берке (ум. 1266 г.), отмеченная в летописных записях (ПСРЛ, т. X, с. 145). С.М. Соловьев отметил, что после 1269 г. (когда упомянут Амраган, великий баскак владимирский) нет больше помина о баскаках; что после переписи 1275 г. «не упоминается больше о перечислении – ясный знак, что ханы по разным причинам» начали оказывать доверенность князьям и что последние взяли на себя доставку дани в Орду», что кн. Андрей Александрович обвинял перед ханом брата в. к. Дмитрия в уклонении от уплаты дани. И Соловьев говорит об «удалении баскаков, численников и сборщиков дани» без возможности датировать и различить моменты этого освобождения Руси от постоянного и непосредственного воздействия ордынских властей. Однако terminus post quem для этого процесса – время Александра Невского? Надо признать, что активная роль княжеской власти в удовлетворении татарских требований и постепенное вытеснение прямых агентов власти хана с Руси началось с его времени. См. С.М. Соловьев «Ист. Рос.», кн. 1, ст. 1158. Русская письменность сохранила память об Александре Невском как о «хранителе и заступнике» Русской земли (Мансикка. Житие Александра Невского, с. 101).

131 Новг. I, с. 274,277 и 281; ПСРЛ, т. V, с. 190; т. VII, с. 163.

132 Никоновская летопись разделяет ростовское и белозерское княжение с 1238 г., переделав запись своего источника: «А в Ростове седоста Васильковичи Борис да Глеб на княжение» (см. ПСРЛ, т. IV, с. 34) в такую формулу: «А князь Борис Василькович сяде в Ростове, внук Константинов, правнук Всеволоже, праправнук Юрия Долгорукого, прапраправнук Владимира Мономаха, пращур Всеволож, прапращур Ярославль, прапрапращур великого Владимира, а брат его князь Глеб Василькович сяде на Белоозере» (ПСРЛ, т. X, с. 113). Книжник, ее составитель, не согласовал этого с сохраненным и в его труде известием 1251 г.: «Князь Глеб Василькович [внук Константинов, правнук Всеволож, праправнук Юрия Долгорукого] иде на Белоозеро, в свою отчину» (там же, с. 138; ср. Лаврент. лет., с. 449; т. VII, с. 159). А.В. Экземплярский полагает, что Белозерский «удел мог существовать даже ранее 1251 г., хотя Глеб и жил пока в Ростове» (Указ. соч., т. II, с. 155, примеч. 455); понимать это надо так, что возможно предназначение кн. Глебу Белозерского княжения по ряду отца, если он успел его сделать, или по «уряженею» князей-родичей с великим князем относительно малолетних ростовских князей, когда они «посажены» на ростовское княжение.

133 Лаврентьевская летопись, с. 451. Перед тем Глеб ездил в Монголию к великому хану. В 1276 г. братья ходили в Орду с другими князьями по зову хана Менгу-Тимура в поход против ясов. Борис умер в Орде перед походом, а Глеб вернулся на ростовское княжение.

134 Лаврентьевская летопись, с. 451: в 1256 г. «князь Борис поеха в Татары, а Олександр князе послал дары; Борис же быв у Улавчия, дары дав и приеха в свою отчину с честыо». Никоновская поняла по-своему: «Князь же Борис Василькович Ростовской иде в Татары со многими дары; также и Александр Ярославич посла послы своя в Татары со многими дары» (ПСРЛ, т. X, с. 140—141).

135 Лаврент. лет., с. 452. Возможно, что в. к. Александр нашел опору своей политики в духовенстве. Митр. Кирилл, ставленник Даниила Галицкого, был, по-видимому, посредником в сношениях своего князя с Андреем Ярославичем, но затем остается в течение ряда лет на севере. В решительный момент – 1251 г. – оба Кирилла, митрополит и епископ Ростовский, ездили к Александру в Новгород, а затем митрополит встречает Александра «со кресты у Золотых ворог» во Владимире, когда тот вернулся из Орды ханским ставленником на великое княжение, и участвует в обряде посажения. Упоминается он во Владимире и в 1255 г., а в 1256 г. сопровождает Александра в Новгород (ПСРЛ., т. VII, с. 161; впрочем, известие это весьма сомнительно и не подтверждается другими летописями). Предположение Голубинского, что митр. Кирилл, быть может, «после 1252 и 1256 годов не уходил из Северной Руси и провел в ней все время с 1250 по 1263 год» («Ист. Рус. церкви», т. II, с. 57), – вероятно, тем более что в 1261 г. по его благословению решено дело об управлении Ростовской епархией, в 1262 г. состоялось поставление нового ростовского епископа Игнатия, а в 1263 г. митр. Кирилл совершает обряд погребения тела в. к. Александра. Е.Е. Голубинский указывает и на то, что митр. Кирилл только в 1274 г. поставил нового епископа во Владимир на место убитого татарами в 1238 г. Митрофана и склонен приписать Кириллу мысль если не о переселении во Владимир митрополии, то об оставлении Владимирской епархии за митрополитами. На севере должно было состояться поставление еп. Митрофана на новую Сарайскую епархию в 1261 г. – быть может, также момент в татарской политике в. к. Александра.

136 Так, например, в деле назначения архимандрита Игнатия в помощь престарелому епископу Кириллу (Лаврент. лет., с. 452) по кончине епископа Игнатий стал его преемником.

137 А.В. Экземплярский, указ. соч., т. II, с. 73—75. В Никоновской летописи (ПСРЛ, т. X, с. 153—154) находим любопытную справку по поводу неожиданного появления под 1277 г. ярославского князя Федора Ярославича: «Подобает же о сем ведати како сей глаголется князь Федор Ростиславич Ярославский». Перед нами, очевидно, не воспроизведение какого-либо источника, а сводка сведений и соображений книжника-летописца, источники коих нам неизвестны и не поддаются проверке. Приемлемыми их можно считать только потому, что ничто в других источниках им не противоречит, а они пополняют пробел в истории Ярославского княжества. Предположительно можно источником этой «справки» считать данные о родословии ярославских князей, собранные в пору составления Никоновской летописи для государева Родословца. Эта «справка» была, впрочем, известна и составителям Воскресенской летописи, которая дает краткую выписку (т. VII, с. 173) из ее редакции, еще не стилизованной, в манере Никоновской летописи.

138 Этот брак, видимо, связан с западнорусскими отношениями ростовских князей. Василько Константинович был женат на дочери черниговского князя Михаила Всеволодовича; Всеволод Константинович женился в 1227 г. на дочери Олега Святославича, по-видимому, князя курского (ПСРЛ, т. VII, с. 134;. т. X, с. 94; на с. 157 Никоновская сообщает ее имя – Марина); Всеволодова княгиня надолго пережила мужа (скончалась, по Никоновской, в 1279 г.) и могла играть роль в этом деле. Обручение малолетней четы (Марии было, по весьма вероятному расчету Экземплярского, года четыре, так как ее отец умер 20 лет, едва ли более, от роду; Федор Ростиславич до 1276 г. не выступает в летописных известиях, что дает некоторое основание считать его весьма юным; умер он в 1299 г.) фактически имело, а могло иметь и в намерениях старших князей политическое значение, быть может, в связи с замыслами князя Андрея Ярославича, который искал объединения русских сил против татар. Вокняжение в Ярославле можайского отчича приводило Можайск в связь с великим княжением владимирским, а с 1279 или 1280 г. Федор, хоть ненадолго, владел и Смоленском, оставаясь, однако, деятельным участником владимиро-суздальской политической жизни. Связи Федора Ростиславича с обеими половинами Руси закреплены и замужеством его дочерей: одну он выдал за галицкого князя (Давида Константиновича), а другую – за белозерского (Михаила Глебовича).

139 Долгая пассивность кн. Федора Ярославича объясняется не только его юностью, но и для дальнейших лет тягостным семейным положением. Его житие, которое составил инок Антоний по поручению в. к Ивана III и митр. Филиппа, использовало, по всей видимости, семейные предания ярославских князей; по его рассказу, кн. Федор был надолго задержан в Орде, а по смерти жены не мог вернуться в Ярославль, отвергнутый тещей и боярами, которые стали править именем его сына Михаила. Кн. Федор вернулся в Орду, где пробыл несколько лет, тут он женился на ханской дочери (в крещении Анна), тут родились два его сына (Давид и Константин); только по смерти сына Михаила (попытка Экземплярского установить дату этой смерти дает 1289 или 1290 г. – т. II, с. 79—80) Федор занял стол ярославского княжения с татарской помощью. См. житие в «Великих Минеях Четиих» под 19 сент. и в «Степенной книге» (ПСРЛ. т. XXI, ч. 1, с. 307).