Александр Пресняков – Лекции по русской истории. Северо-Восточная Русь и Московское государство (страница 35)

Раздел, таким образом, долевой, традиционного типа, но объемлет он уже не все московские владения (Серпухов окреп в руке своего отчича), а зато осложнен дележом владений великокняжеских. Выдел, обособление серпуховской отчины Владимира Андреевича последовательно проведен Дмитрием. Но Владимир не был доволен ролью отрезанного ломтя. Обиженный уехал он из Москвы тотчас по смерти дяди с сыном своим Иваном и старейшими боярами в свой град Серпухов, оттуда в Торжок и отсиживался в волости Новгородской, пока не умирились. А умирились на том, что Василий дал дяде Волок с волостьми и Ржеву с волостьми, обязуясь, ввиду опасности Ржевы от Литвы, в случае ее утраты, вознаградить Владимира Ярополчем да Медушей, пока не удастся вернуть Ржеву. В остальном Владимир и Дмитриевичи гарантировали друг другу свои уделы, обещая их «блюсти, а не обидети». Владимиру договор предоставляет делать примыслы на себя, но Муром и Торуса намечены в примыслы великому князю, Владимир на них не посягает, но зато и в «проторах» на приобретение ярлыков на них и на иные места не участвует.

Умер Владимир в 1410 г., приказав княгиню свою и детей своих великому князю Василию Дмитриевичу, как и бояр, кто им служить будет[199]. Но семья оставлена на княгиню, она судит – после боярского съезда – споры и ссоры сыновей. Их осталось пятеро – Иван, Семен, Ярослав, Андрей и Василий. Всем им отец оставил свою треть на Москве – «ведают по годом», с излишком в путных статьях «на старейшинство» князю Ивану, с разделом «численых своих людей» на Москве и в «станех» и других доходных статей. Вотчина делится на пять уделов: Ивану – Серпухов, Семену – Боровск, Ярославу – Ярославец с Хотунью, Андрею – Радонеж, Василию – Перемышль. Волок и Ржева были Василием Дмитриевичем выменены у Владимира Андреевича на Козельск, Городец, Углич, Гоголь, Алексин и Лисин, с обязательством замены Козельска и Городца, если они «какими делы отоймутся». Эти владения великий князь дал Владимиру «в удел и в вотчину», но в духовной Владимира они стоят особо: он сыну Ивану дает «князя великого удела Василья Дмитриевича» Козельск, Гоголь, Алексин, Лисин (куплю!); Семену и Ярославу «великого князя удела» – Городец в раздел, Андрею и Василию «Углече поле на полы», Лужу – княгине Елене. Уделы независимы и неприкосновенны. При сборе дани в Орду – каждый у себя сбирает, а отсылают к казне великого князя вместе, но каждый шлет своего боярина с серебром. Уделы потомственны, выморочные идут в раздел братьям. В случае освобождения от татар, князья сохраняют себе дань с уделов, «а что возмут дани на московьских станех (каждый получил несколько московских сел) и на городе на Москве и на численых людех», «треть дани московьские и численых людей», тем они делятся с матерью поровну, по частям. Так распалось княжество Серпуховское на пять княжений-уделов, притом без старейшинства, без объединения. Все пять тянут к Москве, не к Серпухову, и объединены лишь при сдаче серебра выходного в казну великого князя, да общей опекой княгини-матери. «Старейший путь» Ивана Владимировича – только внешнее отличие, лишек богатства. Но эти уделы не пережили одного поколения, и Василий Ярославич, сын Ярослава Владимировича и Марьи Кошкиной-Голтяевой, объединил остатки родовой вотчины Андреевичей, остатки потому, что измельчавшие князья не смогли отстоять целого. Полученное Владимиром Андреевичем из «удела» великого князя Василия Дмитриевича ушло из их рук. За верность в годину тяжкой смуты Василий Темный дал было Василию Ярославичу города и волости, но в 1456 г., по какому-то наговору, «за некую крамолу» схватил его и держал в железах; Василий и умер узником (при Иване III в 1483 г.), старший сын его кончил жизнь в Литве, младшие в темнице, а владения взяты на великого князя.

Сложнее были значение и судьбы владельческих отношений в семье потомков Дмитрия Донского. К сожалению, наши источники – летописи и договоры – не дают достаточно материала для подробного изучения их отношений. Дошла до нас только одна договорная грамота, между великим князем Василием Дмитриевичем и его братьями Андреем и Петром, и то малосодержательная[200]. Из грамоты этой видно, что на уделы князей держится взгляд как на их наследственные отчины. Но, вопреки теориям родовой и очередной, это взгляд исконный, и гарантирование его договорами не имеет значения установления нового права, как и гарантия «блюденья без обиды» владений друг друга вообще. Сложность процесса эволюции владельческой практики в великом княжестве Московском состояла в том, что тут устанавливается понятие вотчины великого князя как такового, а тем самым и преемство вотчинное во владении территорией «старшего» удела сливается с преемством в великокняжеском достоинстве. Применение понятия вотчины к самому великому княжению ввело и его в практику завещательных распоряжений, причем преемство всецело построилось на отнем ряде и благословении, стало быть, на начале номинации преемника предшественником, с обычной, но не неизбежной, как показали отношения времен Ивана III, презумпцией в пользу старшего из сыновей (по времени рождения). Но на преемстве этом еще лежит некоторая черта прекарности, т. к. настоящим титулом на занятие великокняжеского престола остается ханский ярлык и инвеститура великого князя через его посажение ханским послом. С другой стороны, раздельность вотчины московской и великого княжения, к которому (а не к первой) примыкает со времен Калиты ряд крупных новоприобретений, сохраняется, как мы видели, и в духовной Донского: слияние того и другого в одну вотчину московских государей было процессом очень сложным, развивавшимся с большой постепенностью, не всегда, однако, поддающейся нашему наблюдению в желательной степени. Особенно досадна недостаточность наших сведений за время Василия Дмитриевича.

По отрывочным намекам можем угадывать, что в первые же годы его княжения происходила мена и переверстка владений по «докончаньям», которые если и были записаны, то до нас не дошли, и притом происходила в довольно широких размерах. Толчком к пересмотру владельческих отношений московской княжой семьи должно было послужить рождение Константина Дмитриевича. Трудно сомневаться, что отец сам сделал по этому поводу дополнительные распоряжения, что была составлена новая духовная – полная или дополняющая первую. Василий Дмитриевич в своей духовной наделил брата Константина Тошной и Устюжной «по душевной грамоте отца нашего». Вытекшие отсюда изменения в уделах были, вероятно, сделаны наспех и повлекли за собой ряд мен и переделов уже по смерти Дмитрия. У Соловьева находим интересную попытку восстановить развитие их, но на ней не буду останавливаться[201]. Этот момент и вызвал, видимо, розмирье между племянниками и дядей Владимиром Андреевичем. Так, Углич переходит из рук в руки, пока не укрепляется за Константином Дмитриевичем, вероятно, по смерти Владимира Андреевича. Видимо, на почве этих разделов и переделов сложились вообще враждебные отношения великого князя Василия к братьям – второму, Юрию, и шестому, Константину. С Андреем и Петром великий князь заключил особый договор, закреплявший их одиначество. И оба стояли твердо при нем и его сыне Василии. По смерти Петра (февраль 1428 г.) раздор из-за его Дмитровского удела дал толчок великой усобице между Василием Васильевичем и дядей Юрием Дмитриевичем, который поднял на племянника страшное оружие распри из-за великого княжения перед ханом в Орде. За подчинение ханскому ярлыку, перекупленному на сторону московского вотчича боярином Всеволожским, Юрию заплатили уступкой Дмитрова, но не замедлили выгнать оттуда наместников Юрия и взять Дмитров на великого князя. Тогда разгорелась многолетняя усобица.

О зарождении этих отношений при Василии Дмитриевиче знаем мало. Только под 1419 г. летописи упоминают о розмирьи великого князя с братом Константином из-за того, что «князь велики… возхоте подписати под сына своего Василья брата своего меншаго… Костянтина <…> князь Констянтин… не возхоте сотворити воли его <…> и про то… отня у него отчину»[202]. Константин уехал в Новгород и получил от новгородцев пригороды, только что покинутые Семеном-Лугвением, но через год вернулся в Москву, помирившись с великим князем, но не знаем на чем, а при разрыве Василия Васильевича с Юрием Константин на стороне великого князя; по смерти его – во время этой смуты – его удел Углицкий захвачен Шемякой и закреплен за ним договором с великим князем. Ни Петр, ни Константин не оставили потомства. Родословные упоминают Семена Константиновича, но о нем ничего не знаем, быть может, он умер раньше отца? Относительно наиболее прочным созданием «ряда» великого князя Дмитрия Ивановича оказался Можайский удел Андрея Дмитриевича. С ним у брата не видим трений, а при Василии Васильевиче он за него против Юрия, и умер в 1432 г., оставив двух сыновей, Ивана и Михаила, между которыми разделил свой удел на Можайское и Верейское княжества. В борьбе Василия Васильевича с Юрием Дмитриевичем Иван Можайский довольно растерянно мечется между противниками, ища возможности держаться более сильного. Сперва он с Василием на Юрия, но победа последнего перебрасывает Ивана к последнему, «чтобы ныне отчины не потерять, а матка бы не скиталася по чюжей отчине»[203]. По смерти Юрия Иван снова с Василием Васильевичем, но затем переходит к Шемяке, помогая ему захватить Василия. Чем это вызвано – не знаем. Летопись указывает на запугивание Ивана от Шемяки какими-то замыслами Василия, его союзом с татарами, а если вспомним, чего Шемяка наобещал суздальским князьям, быть может, допустим, что явилась и мечта о выгодном разделе великого княжения: захватив Москву, Шемяка дал Ивану Суздаль. Но скоро все это рухнуло, пришлось мириться с Василием, отступаясь от Козельска, Алексина, Лисина, полученных, вероятно, взамен Суздаля, возвращенного отчичам, дрожать за свою безопасность, выговаривать у великого князя и его семьи отказ от мести под порукой тверского князя (шурина Ивану), брата Михаила (князя верейского) и князя Василия Ярославича серпуховского. Но Иван и после того пытается выручить Шемяку, стараясь и его ввести в свой мир с великим князем. Его посол говорил Василию: «пожалуеш… князя Дмитрия Юрьевича… и мене… пожаловал; а толко не пожалуеши… и мене князя Ивана не пожаловал»[204]. Но в Москве отделяли эти два дела и, смирив Шемяку, заключили новый договор с Иваном, придав к его уделу Бежецкий Верх, половину Заозерья и Лисин, за обязательство честно и грозно держать впредь великое княжение Василия, а затем и Ивана Васильевича. Но Иван чуял московскую расплату; выговорил право не ездить в Москву иначе, как под гарантией митрополита, завязал, на случай, сношения с великим князем литовским Казимиром через тестя своего князя Федора Воротынского, да еще так, что сулил себе (с литовской помощью) великое княжение под верховной властью Казимира; кидается опять на сторону Шемяки, но поспешил снова его покинуть, добив челом великому князю. Погиб Шемяка, сын его бежал в Литву, и в 1459 г. московская рать идет на Можайск, за упорное «неисправление» Ивана: он не сел на коня по зову великого князя против татар и вторично против Галича. Иван бежал в Литву, получил там Чернигов, Стародуб, Гомель, Любеч и умер тут, оставив двух сыновей князьями стародубскими. Можайск взят на великого князя и пошел по духовной Василия Васильевича в удел Юрию Васильевичу, а по опале его сына Андрея в 1491 г. стал городом великокняжеским, как был при Калите. Верейская половина Можайского удела досталась Михаилу Андреевичу, который только пассивно участвовал в договорах брата Ивана с Василием, потом с Юрием, не увлекаясь усобнической авантюрой. Он разделил татарский плен с великим князем Василием, получил от него льготы по сбору дани (сперва на год, потом еще на два), получил часть Заозерья, затем Вышегород и часть волостей Звенигородских с освобождением новых владений от «выхода» на пять лет, а всего Верейского княжества от половины «выхода» на три года. Иван III утвердил за Михаилом все пожалования отца, но потом заставил признать, что он «отступился сам» от всего, что не было его отчиной, а дано ему из отчины великого князя. Михаил Андреевич сходит на положение служилого родича, которого княжое братство «молодшее» по отношению не к великому князю только, но ко всем его братьям, уже не связано с притязаниями на самостоятельное значение.