Александр Пресняков – Лекции по русской истории. Северо-Восточная Русь и Московское государство (страница 34)
Не буду останавливаться на истории Исидора, слишком общеизвестной. Отмечу только ее местное, московское, политическое значение. Возвращение Исидора с Флорентийского собора униатом и папским легатом (в марте 1441 г.) дало толчок к ряду крупных событий. По дороге он почти год прожил в Литве. В Москве имели время узнать, в чем дело; быть может, как настаивает Голубинский, узнали и о настроениях греческого монашества на Афоне и в Константинополе. Как бы то ни было, великий князь с епископатом русским и боярами действуют решительно и умеют использовать создавшееся положение. Уния отвергнута, Исидор – в заключении в Чудовом монастыре, а осенью 1441 г. бежит из Москвы в Тверь, где снова попал было за пристава, но и тут выпущен постом в 1442 г., чтобы уехать к великому князю литовскому Казимиру. В Москве же его соборно осудили и низложили авторитетом своей местной иерархии и властью великого князя, а к патриарху Митрофану послали грамоту, где, сообщая об обсуждении собором русских епископов униатских новшеств Исидора, просили греков: «свободно нам сътворите в нашей земли поставление митрополита» собором русских епископов при сохранении церковного общения с Византией[193]. Но если это послание и дошло до Константинополя, в чем, например, Голубинский сомневается, то там шла своя борьба и было не до русских дел. Но и в Москве по смерти Фотия с новой силой возгорелись усобицы, и только по возвращении себе Москвы и ликвидации смуты Василий Васильевич решился прекратить вдовство митрополии и в декабре 1448 г. избрал «съгадавше с своею материю, с великою княгинею, и с нашею братьею с рускыми в. князьми, и с поместными князьми, и с литовскыя земли господарем великым князем, и с святители нашея земли, и с всеми священникы и духовными человекы, общежители же и пустынными отходникы, с святыми старци, и с… бояры, и с всею… рускою землею» (послание к патриарху, 1452 г.)[194]. Извещая о своем поставлении литовских князей, Иона ссылается на «прежнее на нас повеление святаго царя и благословение святаго и вселенскаго патриарха» (разумея то, что ему обещана была митрополия после Исидора в прежнюю его поездку в Константинополь) и не ссылается на согласие Казимира: эта ссылка явилась позднее, по получении Ионой в 1451 г. «настолной грамоты» короля польского и великого князя литовского на «столець митрополичь киевьскый и всея Руси»[195]. В 1452 г. заготовлена была грамота к новому императору Константину, отвергшему унию, чтобы наладить отношения, «да не пошла», как отмечено на ее списке; события на Балканском полуострове развивались быстро, церковь колебалась в борьбе унии с православием, а в мае 1453 г. Константинополь взят турками.
В таких условиях окрепла фактическая автокефальность русской церкви. И старая мысль, поставленная на очередь Митяем, не только осуществилась в исключительных обстоятельствах, а стала нормой на будущее время. Есть известия, что были возражения против нее: Пафнутий Боровский, боярин Василий Кутузов и другие не хотели было признавать митрополита без патриаршего благословения, но спор был разрешен «по свидетельству священных правил» в пользу Ионы и желания великого князя. На деле, однако, не выбор соборный считался основой избрания, а наречение предшественником, чему были прецеденты, по соглашению великого князя. Так, Иона написал даже грамоту благословенную на имя архиепископа ростовского Феодосия и положил ее на престол Успенского собора, а по провозглашении его епископским собором, великий князь Василий утвердил его и дал ему митрополию. Так и Феодосий нарек себе преемника Филиппа. С тех пор русская митрополия окончательно теряет всякую печать экстерриториальности и становится государственным учреждением великого княжества Московского. Дело, начатое святителями Петром и Алексеем, завершилось. И третьим «святым» митрополитом стал Иона: в год его смерти [архиепископ] Иона, владыка новгородский, составил ему канон, а в 1472 г. Иван III и митрополит Филипп установили ему местное почитание, а [митрополит] Макарий на соборе 1547 г. прославил его общецерковным празднованием его святой памяти.
Первым делом Ионы была канонизация митрополита Алексея– торжественное признание его традиций. Это было в момент, когда Москва вышла окрепшей из тяжкой внутренней смуты и могла идти уверенно к завершению дела Калиты и митрополита Алексея. На престоле митрополичьем снова человек подходящий, воспитанный в семье служилых вотчинников и в подмосковном Симонове монастыре, строения племянника св. Сергия – Федора, бывшего духовником Дмитрия Донского. Пастырская деятельность Ионы тесно сплетена с великокняжеской политикой. К его посредничеству в переговорах с великим князем обращаются король польский, новгородцы. Грозу церковного отлучения направляет он на крамольного Шемяку и его союзников. Пишет вятчанам увещания покориться великому князю и добить ему челом, и отстать от разбойных обычаев под страхом отлучения от милости божией и своего благословения, чтобы в вотчине его «сына», великого князя, не чинилось сопротивных дел. Наставляет псковичей о верности их соглашению с их «отчичем и дедичем», князем великим. Естественным в связи с восстановлением московского характера митрополии является уже окончательное отторжение от нее с 1458 г. епархий западнорусских в особую митрополию.
С ослаблением Москвы за время 1380–1447 гг., когда она с таким трудом справлялась с внешними затруднениями и потеряла влияние на митрополию, связано развитие кризиса ее внутреннего строя, того единства, в котором она было окрепла.
Первый подлинно вотчинный раздел московских владений установлен был договором великого князя Семена Ивановича с братьями: тут определена наследственность удела каждого из братьев в их потомстве, а реализован такой вотчинный выдел впервые для Владимира Андреевича, князя серпуховского, построившего себе стольный град как центр своего княжества. Это, конечно, не вывело его владений из состава княжества московского, не выделило и Владимира из князей московских. Он совладелец с двоюродными братьями по городу Москве, где держит свою треть; сохраняет он и право на добавочное наделение из волостей и доходов княгини Ульяны, когда она помрет; сохраняет и право возмещения утраты, какая, например, постигла его отчину при захвате Лопасны рязанцами: Владимир взамен получил Новый Городок (на усть-Поротве). Военные и финансовые средства Серпуховского княжества входят в состав сил княжения Московского, как и сам Владимир служит великому князю без ослушанья, хотя управляет своим уделом самостоятельно, без вмешательства великого князя и его администрации. Дань на Москве и ее станах собирают данщики обоих князей, как «с одиного» блюдут они московских гостей и суконников, и городских людей; «с одиного» блюдут они слуг «под дворским» и черных людей. Но что до дани, то предвидится возможность полного ее раздела: «А оже ны Бог избавит, ослободит от Орды, ино мне» князю великому «два жеребья, а тебе (Владимиру) треть»[196]. Существенно то, что удел Владимира, с одной, и наследие Ивановичей, с другой стороны, рассматриваются как две противостоящие вотчины: «тобе знати своя отчина, а мне знати своя отчина». И установилось это реально по смерти Ивана Ивановича, чей выморочный удел не пошел в раздел, а целиком взят Дмитрием, хоть и пришлось ему вознаградить Владимира Боровском и Лужей. Владимир не только Дмитрия признал себе отцом, но и сына его – братом старейшим, а если «Бог розмыслить» о старшем сыне Дмитрия, то кто будет из сыновей великого князя «болший», того Владимиру «держати братом старейшим» и служить ему. Это установлено их договором задолго до «розмирья», которое разыгралось за год до смерти великого князя Дмитрия, в 1388 г., и связывать его с этим вопросом, как делает Соловьев, не обратив внимания на вторую договорную грамоту князей, не приходится; нет основания, стало быть, уличать Владимира в нежелании признать Василия Дмитриевича великим князем. А само розмирье, когда Дмитрий «гневался» на Владимира Андреевича «и поимани быша бояре старейшии княже Володимеровы… и розведени вси розно по городом и седеша в нятьи» у приставов, и даже «в железех», – остается связать с случаем, когда Владимир «отоимал» какие-то деревни у княгини Евдокии, о чем упоминает Дмитриева духовная, хотя крутость гнева и его последствий как-то плохо вяжутся с незначительностью эпизода[197].
Чрезвычайно усложнились междукняжеские отношения по смерти Дмитрия Донского. Его вотчина досталась сыновьям. А сыновей у Дмитрия осталось шесть – Василий, Юрий, Иван, Андрей, Петр и Константин, но духовная говорит только о пяти. Константин родился за несколько дней до смерти отца, а духовная составлена раньше, но предусматривает его наделение, если Бог даст сына, вдове княгине, которая «поделит его, возмя по части у большие его братьи»[198]. Великий князь свое гнездо семейное оставляет вообще под опекой княгини-матери. Ей «приказаны» дети, и должны они жити «за один, а матери своее» слушать во всем, «из ее воли» не выступать ни в чем под угрозой, что на ослушнике ее воли не будет отцовского «благословенья». Среди братьев особое положение занял Иван: видно, он был уже безнадежно болен, потому что дает ему отец только несколько сел, притом так, что в том уделе Иван волен дать его после себя тому из братьев, кто будет до него добр; стало быть, «удел» этот дан ему, так сказать, в опричнину. В остальном духовная Донского распадается на две части, поскольку касается раздела владений. Сперва речь идет о московской отчине, потом о великом княжении и таких приобретениях, как Галич, Белоозеро, Углич. Москва приказана князьям Василию, Юрию, Андрею и Петру (с сохранением за Владимиром Андреевичем его отчинной трети, «чем его благословил отець его князь Аньдрей»). Дмитрий возродил на дележе доходов «в городе и станех» ту норму «на старейший путь», которую установил Семен Иванович в договоре с братьями: Василию он дает половину тех «двою жеребьев» московских, что составляли его удел в московской отчине, а трем младшим вместе – другая половина. Но в тамге московской он дает половину не Василию, а вдове своей княгине Евдокии, так что на всех четырех сыновей остается полтамги: а восмничее целиком отдает княгине (т. е. свои два жеребья из трех, третий ведь во всем Владимира Андреевича). Старшему сыну Дмитрий накинул зато лишние бортные угодья – «Василцево сто» и село Добрятинское, но остальные путные угодья идут в равный раздел. Численных людей князья блюдут «с одиного», но это числяки «двою жребиев» Дмитрия, и он дает их сыновьям «по частем»– не сказано каким; но по духовным Василия Дмитриевича и Василия Васильевича видим, что в числяках треть дана была Василию, т. е. целый «жеребий», а другой – остальным. Затем идет определение уделов сыновей: основных – Коломенского, для Василия, Звенигородского – для Юрия, Можайского – для Андрея, Дмитровского – для Петра с добавкой сел московских и волостей отъездных. «Ряд» предполагает передел по воле княгини-матери, как и раздел выморочного удела. У кого из сыновей убудет отчины, и княгиня его наделит из братних уделов, а «удел осиротеет» – княгиня разделит его между остальными князьями. «Которому, что даст, то тому и есть, а дети мои из ее воли не вымут». Но в случае смерти Василия Дмитриевича его удел Коломенский перейдет к следующему по старшинству и того уделом поделит княгиня братьев. Духовная в цифрах определяет размер дани с каждого удела; но если «переменит Бог Орду» и прекратится «выход» татарский, то который князь что возьмет дани на своем уделе, то тому и есть. Отдельно среди духовной стоят распоряжения о благословении Василия великим княжением, Юрия – Галичем и частью ceл костромских, Андрея – Белоозером, Петра – Углечем полем. К вопросу о судьбе этих владений в духовных, как я ее уже излагал, добавлю, что в росписи дани они не приняты в расчет. Княгиня получает ряд волостей из уделов сыновних «до живота», причем часть их изъята из дани в казну великого князя на «выходы» татарские, а «что возмет» княгиня, «то ей и есть», а несколько сел из примыслов и прикупов Дмитрия идут в опричнину – в них вольна княгиня, сыну ли которому даст, по душе ли даст.