Александр Пресняков – Лекции по русской истории. Северо-Восточная Русь и Московское государство (страница 28)

Ни великое княжество Нижегородское, ни Рязанское уже не были ей соперниками; не их сила, а собственная ее слабость поддерживала их независимость. Где это было возможно, великие князья не медлили обращать князей в подручников или вступать в непосредственное обладание властью. В дни борьбы с Дмитрием московским за великое княжение суздальский Дмитрий привлек к себе всех недовольных усилением Москвы. Иван белозерский, Константин ростовский, Иван стародубский, Дмитрий галицкий служили ему против соперника. Победа Москвы обошлась им дорого. Иван Федорович белозерский смирился и погиб с сыном на Куликовом поле подручником Дмитрия. Владел ли Белоозером брат его Юрий – не знаем; его называют только родословцы, и, быть может, уже он был лишен отчины своей, как и брат его Константин белозерский, служил Великому Новгороду и Пскову кормленым князем-воеводой. Константин Васильевич выхлопотал себе ханское «пожалование на все княжение Ростовское». Но в 1363 г., когда Дмитрий московский «взя волю свою» над суздальским Дмитрием, он и Константина ростовского привел в свою волю, и с тех пор ростовское княжье остается в полной зависимости от Москвы. Зять Калиты Константин Васильевич давно терпел хозяйничанье московских воевод в Ростове, теперь попытка возродить единство и самостоятельность княжения Ростовского лишь завершила его упадок. Та же судьба постигла князей стародубских. Ивана Федоровича Дмитрий московский «согна с Стародубского княжения», как согнал из Галича Дмитрия Ивановича, и отъехали они в Нижний, «скорбяще о княжениях своих». Галич, как «купля» Калиты, с тех пор переходит к великим князьям, а братья Ивана стародубского сошли вовсе на уровень князей-подручников, мало чем отличавшихся от их потомков – княжат Московских. Во всем этом процессе возвышения Москвы – больше собирания силы и власти, чем собственно «собирания земли» и так называемых «примыслов», больше политики, чем вотчинного хозяйства.

Ho в 60–70-x гг. всего больше тяготели над Москвой отношения западные – к Твери и Литве. В упомянутом договоре 1372 г. с Ольгердом великий князь тверской поименован рядом с князем брянским, «у князя у великого у Олгерда в имени его»[172]. Брянский князь – это Дмитрий Ольгердович, а князь тверской – брат Ольгердовой княгини Ульяны, сын Александра Михайловича, первого завязавшего связи Твери с Литвой. Те отношения, пограничные и церковно-политические, которые обострили и уяснили антагонизм московско-литовский в 50-х гг., были только преддверием к подлинной борьбе, начавшейся с 1367 г. Московские своды отметили этот год характерной записью, забредшей в них едва ли не из тверских писаний: «Того же лета князь великии Дмитрей Ивановичь заложи град Москву камен, и начаша делати безпрестани. И всех князей русских привожаше под свою волю, а которыа не повиновахуся воле его, а на тех нача посегати, такоже и на князя Михаила Александровича тверьскаго, и князь Михайло… того ради поиде в Литву»[173]. Орудием своего давления на Тверь Москва сделала кашинских князей, поддерживая их против великих князей тверских. Наступление начала, несомненно, Москва, добиваясь возврата Твери Василию кашинскому. Но Михаил, придя с помощью литовской, добился мира. В 1368 г. его зазвали в Москву на разбор его ссоры с князем Еремеем дорогобужским; схватили, держали «в истомлении великом» и отпустили, только опасаясь послов ордынских, которые привезли Дмитрию от хана «новины нестройны ему», а, узнав об аресте тверского князя, «усомнешася» о том. Почти вслед за Михаилом пошла на Тверь московская рать. Михаил опять ушел в Литву и поднял на врага великого князя Ольгерда, Кейстута и Витовта, и их полки с тверскими и смоленскими разбили сторожевой полк московский, подступили в ноябре 1368 г. под самую Москву, и хотя города не взяли, но Дмитрию пришлось вернуть Твери отхваченный было Градок и отослать Еремея. Но военные действия не улеглись. Москвичи воевали в следующем году смоленские волости; в 1370 г. ходили на Брянск и, напав на Тверскую землю, взяли Зубцев и Микулин – вотчинный город Михаила Александровича, разорили землю и «смирили тверич до зела». От Ольгерда, занятого войной с немцами, помощи достать не удалось, и Михаил пытается поднять на Москву татар, заручился даже ярлыком на великое княжение Владимирское. Но осенью Ольгерд явился-таки с силой литовской, и союзники осадили Дмитрия в Москве, бросив осаду только через восемь дней, когда Владимиру удалось собрать ратную силу, угрожавшую тылу Ольгердовой рати. Заключили перемирие, где князья смоленский и тверской признаны в стороне Ольгерда, как и брянский. Несмотря на то, Михаил не мог не видеть, что Ольгерд, занятый на юге и поддержкой Кейстута против немцев, не сосредоточит достаточных сил на борьбу с Москвой.

Михаил ищет настойчиво иной помощи – у татар, пытаясь выбить Дмитрия московского из основной его позиции – с великого княжения Владимирского. [Город] Владимир не открыл ему ворот, изменил даже посол ханский, но Михаил проявил чрезвычайную энергию и посажал наместников своих в Костроме, Угличе, Мологе, Бежецком Верхе. В Орде, наконец, нашелся хозяин – окрепла власть Мамая, и Дмитрий, поехав к нему на поклон, вернулся с «пожалованием» и выкупил за большие деньги тверского княжича Ивана, оставленного там отцом заложником в крупных и, видимо, невыполненных денежных посулах. Михаил, выручив сына ценой больших жертв, тянул борьбу с литовской помощью, нападал на Дмитров, на Переяславль, разорил Кашин, взял Торжок у союзных с Москвой новгородцев. Но в июле 1372 г. поражение Ольгерда у Любутска, хоть и не решительное, заставило великого князя литовского пойти на перемирие, а невозможность сосредоточить главные силы на московской войне – воздержаться от активной помощи Михаилу.

Михаил, однако, не сложил оружия. Добыв снова ярлык с помощью московского отъездчика Некомата, он пытался продолжать борьбу, пока не дожил до тяжкого удара. В том же 1375 г. Дмитрий собрал всю «низовскую» землю на Тверь. В поход пришли даже князья смоленский, брянский, новосильский, оболенский, тарусский и новоторжцы с ними, а под Тверь явились и полки новгородские. Литовская же рать не пришла, и Михаил, «видя свое изнеможение, понеже вся Русскаа земля възста на него», бил челом о мире. Договор 1375 г. свел на нет все усилия тверского князя[174]. Михаил признал себя молодшим братом Дмитрия, его отношения к другим князьям великим и удельным поставлены под контроль Москвы, как она чью правду дозрит; военную помощь Дмитрию Михаил брал на себя наравне с князем Владимиром Андреевичем, отступался от искания великого княженья и Великого Новгорода за себя и всех тверских князей, не принимая ярлыков татарских, если татары и сами давать будут. За то ему гарантируется его отчина, Тверь, но Кашин получает независимость и становится под «оборону» Москвы. В сношениях с Ордой – платеже «выхода» или защите от татар – Михаил обязуется во всем поступать «по думе» и «с одиного» с Москвой. К Ольгерду целование сложить, защищаться от Литвы «с одиного» с великим князем московским и смоленским и всею братьею-князьями, держать мир и рубеж с Новгородом и Торжком по старине, а торг им давать, как и московский, у себя по старине же, не измышляя новых пошлин. Разногласия решать судьями вопчими с высшим третейским решением Олега рязанского. Я уже отмечал, что только этой гарантией – судом стороннего князя – гарантией весьма условного практического значения, отличает договор положение Михаила перед великим князем от положения какого-нибудь Владимира Андреевича серпуховского. Это – памятник большой победы Москвы. Перетянувший «в свое имя» и Тверь, и Смоленск, Дмитрий выступает тут подлинным великим князем всей Северо-Восточной Руси.

И вся эта борьба имела свое отражение в церковных делах, свою идеологию, открываемую в грамотах 1370–1371 гг., какие дошли до нас из оживленной переписки между Русью и Константинополем. Разумею 14 документов, изданных Павловым в «Памятниках древнерусского канонического права». Недаром во главе правления московского стоял митрополит Алексей. Грекам было известно, что ему покойный великий князь московский «не только оставил на попечение… своего сына, нынешнего великого князя всея Руси Димитрия, но и поручил управление и охрану всего княжества, не доверяя никому другому ввиду множества врагов внешних, готовых к нападению со всех сторон, и внутренних, которые завидовали его власти и искали удобного времени захватить ее». Глядя на митрополита как на орган своего авторитета на Руси, так что честь и послушание, ему должные, относятся к патриарху, а через патриарха – к самому Богу, патриарх Филофей внушал русским князьям, что митрополит Алексей «великий человек», что его благословение и запрещение найдут опору и в патриаршей власти. Жалоба Алексея на враждебность ему князей (вероятно, прежде всего тверского) вызвала особую грамоту к «князьям всей Руси» об оказании ему «великой чести и благопокорности», как надлежало бы и самому патриарху, если бы он появился среди них. Борьбу с Ольгердом Алексей представил борьбой с «огнепоклонником», врагом веры и креста господня, а действия Дмитрия – как обязанность воевать за христианство и поражать врагов его. На Михаила тверского и других князей он наложил отлучение за союз с язычником и нарушение крестного целования о союзе с Москвой и добился патриаршей грамоты, торжественно подтвердившей это запрещение их как «презрителей и нарушителей заповедей Божиих и своих клятв и обещаний» и ставившей прощение в [прямую] зависимость от ополчения их вместе с великим князем на врагов креста и примирения с митрополитом. Особая грамота адресована Святославу смоленскому о его преступном союзе с Ольгердом против христиан, за что он правильно отлучен митрополитом Алексеем[175].