Александр Пресняков – Лекции по русской истории. Северо-Восточная Русь и Московское государство (страница 26)

Так великое княжество Московское приняло на себя при великом князе Семене задачу самообороны Великороссии с Запада. Борьба за Смоленск была лишь частичным явлением в этих отношениях, раскинувшихся значительно шире – от Орды до Новгорода, от Твери до Нижнего. В борьбе с Москвой Ольгерд пытался отделить ее от Орды, поднять на нее хана. Известно его посольство 1349 г. к хану Джанибеку «просити помощи на великого князя Семена»; московские связи пересилили, хан выдал Семену посольство, во главе которого стоял брат Ольгерда Кориат-Михаил; с послом своим хан прислал его в Москву, где Семен заключил мир с литовскими послами и отпустил Кориата. Перед Литвой и Ордой Семен Иванович выступает подлинно главой Северо-Восточной Руси. С его согласия и с благословения митрополита Феогноста вышла Константиновна ростовская за Любарта Гедиминовича, а Ульяна Александровна тверская за Ольгерда. Семен – старейшина в князьях русских, глава их семейного союза; ростовская княжна – его сестрична, а Ульяна ему «свесть», сестра жены его Марьи. Но те же браки князей литовских завязывали все большие связи между великими князьями литовскими и областными княжениями Северо-Восточной Руси. За княжича Бориса нижегородского Ольгерд выдал дочь, чуя подъем Нижнего как новой политической силы. Трудно сомневаться, что политический кругозор Ольгерда широко охватывал отношения Северо-Восточной Руси, подготовляя политику Витовта, рассчитывая на недовольство московским засильем.

Тяжелые отношения между Семеном и Великим Новгородом были уже много раз упомянуты. Их плод проявился в 1353 г., по смерти Семена. Незадолго до 1353 г. новгородский владыка Моисей посылал за клобуком в Константинополь, а теперь новгородские послы поддержали в Орде искание стола великокняжеского Константином Васильевичем суздальским, хотя и без успеха. Тогда же зашевелилась Рязань, руководимая предприимчивым боярством: рязанцы захватили Лопасну, удержали ее. В Тверском княжестве кипела внутренняя борьба двух линий – кашинской и холмской. Первая тянула к Москве, и московская рать помогла Василию Михайловичу, зятю Семена московского, вернуть Ржеву, захваченную Ольгердом. Но холмские князья искали опоры в Литве, куда в 1358 г. ушел Всеволод Александрович. Напряженность внутренних отношений Северо-Восточной Руси осложнялась давлением на ее отношения литовской силы, придавая борьбе Москвы за свое преобладание особую значительность. Так, это преобладание выяснилось уже как политическая форма объединения национальных сил Великороссии в борьбе с западным соседом, который рос в силе и влиянии и грозил энергичным наступлением.

Это момент, когда во главе правления московского видим крупную фигуру – митрополита Алексея. Как практический политик он сумел вывести Москву из затруднений времени слабого Ивана и малолетнего Дмитрия. Как глава церковной русской иерархии он сумел вдохнуть в эту политику новую идеологию – церковно-религиозную, а тем самым и национальную. Самый факт достижения Алексеем митрополичьей кафедры был крупной удачей для Москвы. В его лице стал во главе русской церковной иерархии представитель московской правящей среды, свой человек во дворце великого князя. По житию, Алексей – в миру Семен по имени крестному, называемый также Алферием-Елевферием (так в родословных) – был сыном боярина Федора Бяконта, приехавшего служить Даниилу московскому. Об этом Федоре родословные утверждают, что «за ним была Москва» при Иване Даниловиче, разумея, видимо, должность тысяцкого. Родословцы ведут от этого Бяконта несколько боярских фамилий – Плещеевых, Фоминых, Жеребцовых, Игнатьевых, не удержавшихся в первых рядах боярства и связанных, как Фомины, со службой при дворе митрополичьем. Родич митрополита Алексея Даниил Феофанович (или Федорович? племянник? – по Никоновской летописи) был при Донском, по летописному известию о его кончине, один от старейших бояр, служивший ему и «в Орде и на Руси паче всех»[162]. Сам Алексей был крестником Ивана Калиты. Постригшись лет двадцати, Алексей монашествовал в одном из московских монастырей, не порывая связей своих; житие отмечает близость Алексея с Семеном Ивановичем, по вокняжении которого Алексей тотчас назначен митрополичьим наместником, став во главе митрополичьего суда и управления; великий князь по соглашению с митрополитом Феогностом готовил его в митрополиты. Когда в 1350 г. они отправили к патриарху послов с просьбой «да не поставят им иного митрополита», посольство вернулось уже по смерти пославших, с повелением Алексею идти в Царьград на поставление. А пока Феогност возвел Алексея в епископы владимирские, сделав его своим викарием. Характерно, что первое житие Алексея признается, что Алексей был епископом до поставления в митрополиты всего месяца три, т. к. поставлен в декабре 1352 г. В пользу Алексея говорило то, что он уже давно вошел в дела митрополичьего управления и был тщательно подготовлен Феогностом к будущей роли и к византийскому искусу.

В Константинополе Алексея продержали около года на «тщательном испытании» и соборне посвятили, приняв ряд мер, чтобы обеспечить власть патриархии над русской церковью. Известна оговорка, что патриарх допускает поставление кир Алексея только в виде исключения, запрещая в то же время поставление «тамошних архиереев» из русских уроженцев, т. к. это привилегия клириков Константинополя как более сведущих в канонах и гражданских законах, носителей традиций и просвещения греческой церкви. Односторонне судить так, что тут все дело в византийском властолюбии, корыстности и т. п. Национализация русской иерархии могла внушать опасения и по более идеальным мотивам: Алексей, действительно, мог представляться лицом, исключительным по подготовке, а, кроме того, в Константинополе должны были по собственному опыту понимать, что московская иерархия вступает на путь превращения в орудие светской политики и подчинения светской власти. Патриарх хотел видеть в русском митрополите своего «сослужителя», представителя своей власти и состоявшего при нем священного собора, авторитетного в глазах князей и независимого в отношении к ним служителя восточной церкви, а не политики русской. Поэтому патриарх предписал Алексею через каждые два года приезжать в Константинополь «в силу своей зависимости от святой божией вселенской и апостольской церкви» или присылать надежного клирика для получения ответа по всем важным очередным церковным вопросам[163]. На деле, Алексей только раз еще ездил в Константинополь, а посылал посла, только когда находил нужным опереться на патриарший авторитет. А опора эта была необходима для утверждения силы северной митрополии, ее власти и авторитета. Раздражение против возвысившейся Москвы и ее засилья неизбежно отражалось и на церковных отношениях при митрополитах, ее союзниках и сотрудниках, при митрополите, [как] ставленнике великого князя, вышедшем на митрополию из московской боярской среды. Алексей выхлопотал определение патриаршего собора о постоянном пребывании митрополичьей кафедры во Владимире с тем, чтобы «Киев, если он останется цел, был собственным престолом и первым седалищем архиерейским, а после него и вместе с ним святейшая епископия владимирская была бы вторым седалищем и местом постоянного пребывания и упокоения [митрополитов]»; так что и в случае возрождения Киева – «собственным седалищем» (резиденцией) митрополитов останется Владимир, сохраняя за Киевом кафедральное значение[164]. И, конечно, такое решение вопроса о митрополии отнюдь не является компромиссом между желанием Москвы перенести престол митрополии на север и консерватизмом – что ли! – Константинополя. Напротив, сохранение за митрополией значения «киевской» было связано с крупными интересами как митрополитов, так и великих князей московских. В этом деле, наряду с естественным стремлением митрополитов сохранить более широкий район власти и доходы с него, стоят политические интересы великих князей, опять-таки сплетавшиеся с интересами митрополичьей кафедры, которой грозила не только опасность потерять Киев и юго-западные епархии вообще, но и Тверь и Новгород, не говоря уже о Смоленске, как только для них получилась бы возможность потянуть к иному, не московскому, церковному центру.

В этом объеме вопрос и стал, по-видимому, еще во время пребывания Алексея в Константинополе. Опасность распада русской митрополии назревала постепенно. Еще в начале XIV в. – при последнем князе галицком Юрии Львовиче – была сделана попытка создать для южной Руси особую галичскую митрополию. Во времена Гедимина поставлен некий Феофил в митрополиты литовские (1316–1317 гг.), но Киев и вообще южные епархии, кажется, не были ему подчинены, т. к. тут правит Феогност, тогда как особый литовский митрополит упоминается и в 1326–1329 гг. В 30-х гг. – около 1337 г. – снова возникла галицкая митрополия, закрытая по настоянию [князя] Семена и Феогноста. Политические судьбы Юго-Западной и Западной Руси вели, естественно, к стремлению обособить их церковное управление от подчинения московскому иерархическому центру. В годину поставления Алексея вопрос этот привел к поставлению на галицко-литовскую митрополию Феодорита (болгарским патриархом, после неудачной попытки добиться того же в Константинополе). Феодорит занял [древний центр] русской митрополии, Киев, который могли потерять, таким образом, не только Алексей, но и патриарх константинопольский. Притом тотчас возникло опасение, что и Новгород перейдет под его власть ввиду натянутых отношений его к Москве и жалоб новгородского духовенства на тяготу от митрополита Феогноста. Алексей выхлопотал у патриарха особую грамоту к епископу новгородскому Моисею о должном его повиновении своему митрополиту, с запретом ему обращаться к патриарху помимо Алексея и предупреждением (в особой грамоте), чтобы он отнюдь не признавал Феодорита. Феодорит, ставленник Тырнова, был и патриарху враг: его удалось удалить из Киева. Но, исполнив это, Ольгерд тотчас прислал другого кандидата, Романа, и патриарх его поставил в митрополиты литовские, видимо избегая нового разрыва. Но дело не замедлило осложниться. Поставленный митрополитом на Литву Роман немедля стал «изъявлять притязания на большее» и вернулся от Ольгерда, «требуя, чего хотел и домогался получить», т. е. Киева с подчиненными ему южными епархиями. Притом, как ясно из дальнейшего, Роман сразу стал таким же политическим орудием Ольгерда в наступлении на Восток, каким московские митрополиты были для своих великих князей. В 1355 г. оба митрополита были вызваны в Константинополь, и их спор разбирал собор под председательством самого императора. Решили к трем епархиям – полоцкой, туровской и новгородской – придать Роману все «епископии Малой Руси», однако без Киева. Роман не принял соборной грамоты, «тайно ушел в свою область», вступил в управление киевской епархией, захватил и епископию брянскую (по завоевании Брянска Ольгердом), которая подчинена была Алексею. Стал Роман и орудием усиления литовского влияния в Твери. У Никифора Григоры сохранилось указание, что Роман был родственником жены Ольгерда, тверской княжны Ульяны Александровны. Во время его константинопольских споров с Алексеем – «от обоих их изо Царяграда приидоша послы во Тверь к Феодору, владыце Тверьскому, и бысть священническому чину тяжесть велиа»[165]. Всякая тяжба в Константинополе дорого обходилась… И позднее, в 1360 г., Роман приезжал в Тверь «напрасньством и безстудством», не «обослався» с Алексеем митрополитом. Федор, епископ тверской, не принял его, ни чести ему не оказал, ни денег не дал. Но князь тверской поддерживал Романа, и он получил «потребное» от князей и от бояр тверских. Из грамот патриарших (по этим раздорам) видно, что Роману приписывали влияние на политику Ольгерда, говоря, что он восстановлял великого князя против кир Алексея и, прибегая к его силе для поддержания своих притязаний, поднимал Ольгерда на христианское кровопролитие, в частности, например, на захват города Алексина (митрополичий город)[166]. Митрополит Алексей с трудом убедил Федора тверского не покидать епископию, которой тот «не восхоте нестроенья ради тверских князей», достиг замены Моисея новгородского своим ставленником Алексеем, но труднее было удержать за собой Киев. В 1358 г. он поехал туда, но был взят Ольгердом под стражу, ограблен и с трудом спасся бегством[167]. Мотивы Ольгерда, по жалобам Алексея в Константинополь, были в мести за то, «что он не давал ему власти в Великой Руси, но сделал ее совершенно для него недоступной».