Александр Пресняков – Лекции по русской истории. Северо-Восточная Русь и Московское государство (страница 24)

Та же схема развития – mutatis mutandis – может быть прослежена и на княжеском владении по уделам. И в древней домонгольской Руси наблюдаем сохранение относительного одиначества и целости всей отчины между князьями-братьями-вотчичами определенной земли, момент неустойчивого равновесия ее внутреннего строя перед окончательным распадом. Редко где при особых условиях, как в земле Черниговской, вырастает оно в более длительное одиначество с разрушением зато устойчивости вотчинных «долей» в пользу договорного «наделения вправду». Момент истории московского княжого владения, наблюдаемый нами по духовной Калиты, есть момент первого шага к разделу с перевесом одиначества над вотчинным дроблением – со старейшинством старшего брата.

Но внутренние отношения семейной группы не определены в духовной сколько-нибудь отчетливо. Нет даже слов «в отца место». Это определение сделано [вскоре], видимо, тотчас по смерти Калиты, в договоре великого князя Семена Ивановича с братьями, заключенном «у отня гроба». Тут братья целуют крест, что им быти «за один до живота», имея и чтя старшего брата «во отцево место», а он их [должен] иметь в братстве, без обиды (стерто)[157]. Одиначество князей раскрывается договором в ряде положений. Они будут иметь друзей и недругов, кого примет в дружбу или с кем во вражде будет великий князь, но доканчивать он обязуется не иначе, как «с братьею»: формула «а тобе, господине князь великий, без нас не доканчивати ни с ким» имеет двойной смысл – не заключать договоров без «думы» с братьями и не исключать их из своих договоров с третьими; и они отказываются от права заключать сепаратные договоры. Братья взаимно обязуются не поддаваться, если кто их будет «сваживати», по таким наговорам не держать нелюбья, а расследовав, казнить интриганов «по исправе». Такая столь обычная в междукняжеских договорах оговорка свидетельствует о значительной зависимости князей от политиканства и происков боярских кружков. Затем князья, в общем подтверждая «раздел», какой им дал отец их, вносят, однако, в него дополнения, отчасти видоизменения и гарантии. Уступая старшему «на старейшинство» половину тамги московской, князья уговариваются относительно общей нормы: «и потом на старейший путь, кто будет старейший, тому полтамги, а молодшим двум полтамги»; старшему уступка и в других угодьях: ему пути сокольничий и конюший, садовници и «кони ставити», и ловчий путь – основные «пути» великокняжеского московского обихода. «А опрочь того все на трое».

Далее, точнее выясняет договор значение «уделов»: 1) их неприкосновенность – «того ти под нами блюсти, а не обидети», и право расширять владение – примыслами и прикупами чужого к своей волости: «и того блюсти, а не обидети»; 2) их наследственность: «кого из нас Бог отъведет, печаловати княгинею его и детми, как при животе, так и по животе» (в духовной?); «а не обидети тобе, ни имати ничего ото княгини и от детий, чимь ны кого благословил отець наш по розделу»; 3) самостоятельность их княжого управления: бояре и слуги у каждого князя свои, и великому князю на бояр и слуг, которые служат братьям, а по них их вдовам и детям «нелюбья не держати, ни посягати без исправы, но блюсти, как и своих»; вольным слугам между ними воля, на обе стороны, за отъезд «нелюбья… не держати». Устанавливаются правила сместного суда по отношению к «московским» боярам и слугам удельных князей, если суд на Москве и «опрочь» Москвы, в суде наместничьем; агенты власти княжеской обоюдно не всылаются в чужую территорию, а дело ведется пересылкой между князьями (вспомним «Русскую Правду»: а «в чюжю землю своду» нет); с этим связано и запрещение князю, его боярам и слугам покупать села и держать закладников (стерто) в чужих владениях, естественное при неразличении понятий владения и юрисдикции[158] (в XIII в. такие нормы разработаны новгородскими договорами с тверскими князьями). Наконец, договор устанавливает объединение военных сил всего великого княжества под властью великого князя: братья обязаны выступать в поход вместе с ним и идти «без ослушанья», если он их без себя пошлет. В связи с уговором не расхищать личного состава и земель «численых» людей это правило обеспечивало единство военных и финансовых сил великого княжения.

Ставить ли заключение этого договора в какую-либо связь с «крамолой» боярина Алексея Петровича? К сожалению, мы слишком мало знаем об этой таинственной истории. Договор говорит о «коромоле», в которую вошел Олекса Петрович к великому князю Семену. Если договор действительно заключен «у отня гроба», т. е. если в словах этих видеть указание хронологическое, то крамола должна была произойти вскоре после вокняжения Семена, например, во время первой его поездки в Орду. В чем она состояла – не знаем. Но боярин Алексей подвергся крупной опале. Князь великий обещает его не принимать к себе в бояре и берет обещание с братьев не принимать ни Алексея, ни его детей, «и не надеятись ны его к собе до Олексеева живота». Имущество боярина конфисковано, и великий князь поделился им с братом Иваном, и обязует этого брата из того «живота» ничего Алексею не давать, «ни его жене, ни его детем, ни инымь чимь не подмагати их». Можно сопоставить с этим и опасения «свады» боярской между братьями в том же договоре, и увещание братьев «жити за один», лихих людей не слушать, «хто иметь (их) сваживати», а слушать митрополита и «старых бояр, хто хотел отцю нашему добра и нам»; такое извещение находим и в духовной Семена. Указание договора на какую-то связь Алексея с князем Иваном Ивановичем подтверждается тем, что его при Иване, ставшем князем великим, видим в тысяцких московских. А в 1357 г. тысяцкий Алексей Петрович найден убитым на площади: «и неции глаголют о нем, – так записано в Никоновском своде, – яко совет сей сотворися или от бояр или от иных втайне…». «И бысть мятежь велий на Москве того ради убийства»; «тое же зимы, по последнему пути, болшии бояре московстии отъехаша на Рязань з женами и з детми»[159]. А через год Иван Иванович двух отъездчиков перезвал опять к себе – Михайла и зятя его Василия Васильевича. Чуется борьба боярских партий, не без связи с отношениями между князьями Семеном и Иваном Ивановичами. И у нас так мало сведений об этих начальных моментах внутренней истории Москвы, когда ощупью и постепенно определялись пути созидания московского государства, что внимание невольно останавливается на каждом многозначительном намеке, хотя бы и не было надежды его разгадать с достаточной ясностью и определенностью.

В сущности, почти таким же «намеком» стоит перед нами и завещание Семена Ивановича, т. к. мы точно не знаем, как произошло нарушение или отмена всего его содержания при великом князе Иване Ивановиче. Семен в своей духовной распоряжается только своим уделом и собственными примыслами, давая ряд княгине своей, Марье Александровне тверской. Составлена она в 1353 г., после смерти последних сыновей его, незадолго до его собственной кончины. Не касаясь ни великого княжения, ни Переяславля, ни Москвы, он поручает братьям блюсти княгиню и ее владения «по нашему докончанью, како тогды мы целовали крест у отня гроба». Жене своей он дает все, чем может распорядиться как князь удельный: Можайск и Коломну, волости и села, весь «участок», чем его отец благословил, свои купли, примыслы и драгоценности. Но на Москве ей назначается, конечно, не полтамги, а Семенов «жеребий тамги»; из великокняжеского обихода 50 коней из «ездовых» и два стада из стад княжих. Семен определяет, кто из бояр будет служить княгине, ведая волости, дает ей «прибытъка половину», а людей своих «деловых», доставшихся ему покупкой или «в вине», как слуг-холопов (тиунов и посельских, ключников и старост), и «хто ся будеть у тых людий женил», отпускает на волю. Дел великокняжеских Семен в духовной касается лишь тем, что завещает братьям не пересуживать судебных приговоров его самого, его бояр и людей боярских как в великом княжении, так и в вотчине его на Москве; да еще тем, что увещает братьев жить за один и слушать митрополита Алексея да старых бояр, служивших советом их отцу и ему, Семену.

Из этой грамоты, как и из строя времен Калиты, ясно выступают: 1) различие великого княжения и московской вотчины; 2) связь города Москвы и московского двора с великокняжеским столом, все крепнущая с выделением ее особого положения среди владений, идущих в раздел по уделам. Но еще не пришло время, когда «старейшинство» московское создаст взгляд на Москву и на все, что ко двору князей московских потягло, как на безусловное «вотчинное», в нашем смысле слова, владение. Я поминал уже, какая судьба постигла Семенов «ряд». Крайне прискорбно, что мы ее лучше и подробнее не знаем. В ней есть нечто весьма существенное: расширение понятия о том, что связано со «старейшинством» брата (кто и потом будет старейший), т. е. с понятием «старейшего пути» – как материальной основы старейшинства, политического, – на весь «участок» или «удел» старшего брата, который тем самым приобретает особое значение, не столько личного, сколько «стольного», если можно так выразиться, владения. Оно и понятно. Калита дал старшему такие пункты, как Коломну, опорный пункт в рязанских делах, сохранявший долго крупное стратегическое значение в обороне южной московской границы, и Можайск, такой же боевой пункт в отношениях смоленских и литовских. Но мы только из духовной Ивана Ивановича знаем, что Семенова вдова, княгиня Марья, не получила мужнина удела полностью. За ней осталась лишь часть волостей коломенских и ряд сел в пожизненное владение. Значение этой отмены и вопроса, с нею связанного, выясняется сопоставлением с тем пунктом духовной Дмитрия Донского, где определено, что по безнаследной смерти старшего брата его удел целиком переходит к его преемнику в старейшинстве, не разделяя общей судьбы выморочных уделов, шедших в раздел остальным братьям.