Александр Пресняков – Лекции по русской истории. Северо-Восточная Русь и Московское государство (страница 23)

Присмотримся к деталям этого «ряда». Прежде всего, это не такой раздел впрок, раздел окончательный, который порывал бы все связи между членами семейной группы, кроме чисто моральных и кровных. Братья молодшая и княгиня с меньшими детьми (какими? быть может, у Ивана от второго брака были дети, умершие в младенчестве? или тут разумеются только две дочери, обе или одна, от Ульяны?) приказаны старшему сыну Семену; он их опекун, глава семьи, ее большак. Во-вторых, им всем «приказана отчина Москва»; ее доходами, за выделом осмничего княгине Ульяне, предоставлено сыновьям самим поделиться; видно, еще не выработал Иван того, что потом создала практика, закрепленная позднее великокняжескими духовными, – раздел московских доходов на доли, по годам, между наследниками. Но как понимать этот «приказ» Москвы сыновьям? Как соучастие их в получении доходов по разделу, какой они учинят между собой, или как соучастие во власти над ней? Москва трактуется в духовной только как вотчинный город, речь конкретно идет только о «городских волостях» – доходах. Но уже сама терминология эта приводит к представлению, что от доходов и их получения трудно отделить управление, их создающее.

Сопоставляя эту черту духовной с тем, что в ней же читаем о «числьных людях», что «тех ведают сыновья собча, а блюдуть вси с одиного», скорее, надо понять мысль Калиты так, что и Москву блюсти и ведать будут его сыновья «с одиного», хотя, конечно, под старейшинством Семена. «С одиного» должны были они блюсти и ведать людей «числьных», которые противополагаются «людям купленым», идущим в раздел по списку в «великом свертце». Под «числьными» людьми разумеют людей, занесенных в татарское «число» – переписи второй половины ХIII в. Эволюция этого «числа» к позднейшему московскому сошному письму (через неясную стадию «вытного» письма) нам вовсе, к сожалению, не известна. Но «числьных» людей со времен Сперанского[153] считают тождественными с людьми «данными», «письменными» (вытными), а это термины, вытесненные потом термином «тяглые» или «черные волостные люди» (ср. в одной грамоте 1530 г.: «люди нетяглые, неписьменные»). С точки зрения княжого управления, этот разряд населения определяется как несущий сбор дани, основное назначение которой – уплата татарских «выходов», дани неминучей и запроса царева. История и организация дани татарской нам почти вовсе неизвестна. Документальных, актовых источников нет, а летописные тексты лишь мимоходом и попутно бросают намеки, которые часто весьма мудрено раскрыть в их подлинном содержании. Опыты ханского правительства наладить собственное финансовое ведение русским улусом продолжались весьма недолго. Ведь только в 70-х гг. XIII в. для этих опытов создана почва завершением «числа», и вообще вторая половина этого века – время, когда действовала практика сбора дани путем посылки из Орды данщиков татарских и сдачи [сбора] дани на откуп бесерменским купцам или баскакам, органам ханской власти в отдельных княжествах русских. Со второго десятилетия XIV в. встречаем уже известия о непосредственном участии князей в сборе средств на уплату «выхода» татарского. В их борьбе за ханские ярлыки играет основную роль вопрос, «кто даст выход больший», и князья возвращаются из Орды, обремененные долгами ордынским купцам и обязательствами доставить хану крупные суммы, на сбор которых напрягают все усилия свои и подвластного населения. Когда и как совершился переход от первой из этих практик к другой – установить и выяснить не можем. Но значение этого явления очевидно [и] чрезвычайно важно. Ослабляя непосредственное воздействие татарской власти на местную жизнь русскую, оно освобождало внутренние политические отношения Руси для более самостоятельного их развития; с переходом сбора дани в руки князей, оно в эти руки передавало и организацию «числа», обложения и начатка финансового управления, основными представителями коего стали княжие данщики. Этот новый порядок слил «старую дань», шедшую с населения князю, с данью татарской, и из общей суммы сбора лишь часть шла в «выход ордынский», другая же легла в основу княжих финансов.

«Неминучий» характер «выхода» и «запросов» царевых неизбежно переходил на самую дань, усиливая финансовую власть князя, который один владел критериями для определения размера обложения. И в борьбе князей за власть на Руси вопрос о «выходе» татарском стал играть весьма крупную роль, ибо объединение дани для него в руках великого князя создавало один из крупных устоев его власти, как центральной не только в управлении финансовом, но и во внешних отношениях – к Орде и власти ханской. Князь, обеспечивавший крупный «выход» хану, мог быть спокоен относительно интриг соперников в Орде и рассчитывать, при нужде, на ханское покровительство и ханскую помощь. На примере отношений великих князей тверских с кашинскими и холмскими удельными, как и на столкновении Юрия московского с Тверью из-за «выхода», мы видели, как вопрос этот существенно сплетался с борьбой за единство великого княжения и великокняжеской власти против сепаратизма местных вотчинных княжений. Можно сказать, что право самостоятельно сноситься с Ордой и непосредственно вносить ей «выход» было нагляднейшим признаком политической самостоятельности русского княжества той эпохи. Стремясь сохранить единство княжества Московского от полного вотчинного распада, Иван Калита передает «числьных» людей общему «блюденью» своих сыновей. Нет основания предполагать, чтобы под этой общей формулой уже скрывалась та более детальная регламентация раздела долей дани между князьями, которые свою долю сами собирают и вносят в общий «выход» во времена Дмитрия Донского: там уже нет «обчего блюденья и веданья» «числьных» людей, как [и] в духовной Василия Дмитриевича, [где] читаем о разделе «числьных» людей по третям.

Таковы черты строя Московского княжества по духовной Калиты, которые я подчеркиваю: сохранение организационного единства семейной группы, «приказанной», как старшему, Семену, совладение Москвой и общее заведывание «числьными» людьми, т. е. и татарским «выходом». Это элементы «одиначества» князей, которому аналогию видим в чертах строя Тверского великого княжества, а ранее – в междукняжеских отношениях земли Черниговской дотатарского времени.

Но есть одна черта этого строя, которую встречаем впервые в духовной Калиты, а вообще только в великом княжестве Московском. Калита «роздел учинил» сыновьям. Старший получил Можайск и Коломну – верховья и устья реки Москвы, два боевых пункта московской политики – и крупные волости, преимущественно по Москве, [такие] как Коломенские волости, подходившие к Московскому уезду, и Горетов Стан – выше города Москвы, между ней и Звенигородом. Второй, Иван, получил Звенигород (на реке Москве) и Pузу, волости которой, примыкая к Звенигородским и Можайским, касались течения реки Москвы между ними; остальные Ивановы волости раскинуты и к северу вверх по реке Pузе, и на север от Горетова Стана, и на юг от Москва-реки, как Суходол и др. Третий, Андрей, получил Cерпухов, Перемышль и ряд волостей, преимущественно в южной части великого княжества Московского. Волости, выделенные для княгини Ульяны «с меньшими детьми», раскинуты на север и северо-запад от Москвы по направлению к Дмитрову. Ни один из этих «уделов» не составляет цельной территории, со сколько-нибудь определенной конфигурацией, и каждый дополнен «селами», увеличивавшими чересполосицу владения. Ни один из этих уделов не рисуется нам естественной, исторически определившейся территорией[154]. Раздел к тому же не предполагался окончательным и неизменным. «А по моим грехом чи имуть искати татарове которых волостий, а отоимуться, вам сыном моим и княгини моей, – пишет Калита, – поделити вы ся опять тыми волостми на то место». Что это за «исканье» волостей татарами или «из орды», которое грозит тем, что они «отоиматися» могут? Полагаю, что понимать его надо в смысле «подыскиванья» волостей князьями друг у друга с помощью ханских ярлыков. Такова внешняя сила, которая могла умалить «волости», доставшиеся по отцовскому ряду одному из сыновей-отчичей; тогда должен был последовать передел волостями, чтобы восстановить соответствие между долями-уделами. Характерно, что Калита термина удел не употребляет, а говорит о «волостях» и об «уездах», по которым и мыта принадлежат сыновьям. Но слово для обозначения доли сына-наследника было нужно, термин «вотчина» был слишком широк и к тому же означал целое отцовских владений, доставшихся всем сонаследникам. Им можно было удовлетворяться, пока раздел вел к полному распаду и доля каждого из сыновей обращалась в самостоятельное вотчинное владение. Семен Иванович в своей духовной свою долю означает описательно: участок, «чим мя благословил отець мой». В духовной Ивана Ивановича доля Андрея, перешедшая к Владимиру Андреевичу, названа: «уезд отца своего». Только при Дмитрии Донском (в его договорных и духовных грамотах) появляется слово «удел», которое затем приобретает устойчивое значение доли князя, данной ему отцом по «ряду» и «разделу»[155].

Характер раздела определяется в духовной Калиты чертами, гарантирующими сохранение единства семейной группы и ее владений: им создавались «идеальные», как выражаются историки землевладения, доли, пропорциональное соотношение которых должно быть восстановлено в случае умаления одной из них по независящим обстоятельствам. Дело в том, что эта черта московского княжого владения не стоит одиноко в стародавней жизни великорусского севера. Она явно сродни тому строю крестьянского долевого землевладения, которое изучено и описано в трудах А. Я. Ефименко, П. И. Иванова и Н. П. Павлова-Сильванского[156]. Вот как изображает его Павлов-Сильванский, подведший итог и русскому, и западному изучению этого вопроса в главе пятой своего посмертного труда. Деревня-двор по смерти отца сохраняет прежнее значение хозяйственного целого, не распадаясь между братьями-сонаследниками на отдельные, обособленные имения; но внутри этой хозяйственной единицы происходит раздел – не землевладения, а землепользования – по долям разных земель и угодий, чересполосно, по полосам и лоскутам. По отношению к внешнему миру совладельцы «за ту свою вопчую землю стоят в ответе все вместе». А внутри – правильность долевого владения охраняется обычаем «передела», для проверки и уравнения [того], чтобы реальная доля каждого всегда точно соответствовала идеальной доле его наследства; из обычая этого, применявшегося, например, если иную пашню смоет или засыпет при разливе реки или для устранения захватов чужого, могли иногда развиться периодические переделы, констатированные Ивановым. Но обычная судьба долевого владения иная. Оспаривая мысль А. Я. Ефименко, будто долевое землепользование есть общая стадия в развитии землевладения от задружного быта к землевладению подворно-участковому или общинному, Сильванский настаивает, что оно «слишком неустойчиво, чтобы придавать ему такое общее значение». Оно появляется при переходе дворища от одного владельца к двум-трем его сыновьям, «но очень скоро исчезает», как только отношения в дальнейших поколениях становятся более сложными. Тогда происходит окончательный раздел с тем, чтобы больше «не переделивать и с полос друг друга не сживати». Долевая деревня быстро превращается в деревню с подворным личным владением. Разложение долевого единства создается, кроме таких разделов, также и путем более сложным, когда дольщики начинают отчуждать в сторонние руки свои «трети» и «четверти»; в таких случаях долевые отношения могут сохраниться, обращая вотчинные переделы в переделы по купчим и дельным «крепостям», подобно как в землевладении складническом. Но нужны весьма сильные экономические условия, чтобы сохранить совладение чужаков от быстрого распада.