Александр Пресняков – Лекции по русской истории. Северо-Восточная Русь и Московское государство (страница 22)

Напряженность всех отношений обострилась с возвращением Александра в Тверь, тем более что за ним могли подозревать литовскую помощь. Характерно, что с этим моментом связала московская традиция первый отлив боярских сил от Твери к Москве: «того же лета отъехаша бояре мнози от князя Александра Михайловича Тверского на Москву к великому князю Ивану Даниловичу», – читаем в Никоновской летописи. Иван, отрядив младшего сына Андрея в Новгород, чтобы его держать в руках, поспешил с двумя старшими в Орду, и «его же думою» царь Узбек вызвал к себе и Александра Михайловича, Василия Давыдовича ярославского и всех князей. Скоро Иван вернулся собирать «выход» царев и «запросы царевы», а сыновей отослал всех трех к хану. В октябре 1339 г. погиб в Орде Александр Михайлович. Иван Данилович остался без сколько-нибудь сильного соперника, и смерть его через полтора года не пошатнула положения Москвы.

Все князья русские поехали в Орду в апреле 1341 г.; Семен Иванович вышел оттуда на великое княжение, «и вси князи Рускии даны ему в руце»[145]; видимо, власть ханская убедилась, что иметь дело с одним представителем всего русского улуса имеет свои преимущества, а сила московского князя обеспечивает получение более крупного и цельного «выхода» с меньшей заботой. Успех в Орде – как при Калите – отразился на отношениях московско-новгородских. Семен первым делом «посла в Торжок дани брати» и вызвал жалобу послов новгородских: еще, господине, на столе в Новгороде еси не сел, «а уже бояре твои деют силно». Новоторжцы, сейчас увидим какие, послали с жалобами в Новгород, оттуда присланы бояре, которые на Торжку наместников московских захватили и стали готовить оборону. «И не восхотеша чернь», «въсташа чернь на бояр <…> и съкрутившеся в брони, нашедши силою на дворы, выимаша у воевод наместьникы княжи, и борци», а новгородцев выслали из города; новоторжские бояре бежали в Новгород, «толко душею кто успел», а дома их и села разграблены чернью[146]. Этот раздор поясняет, почему новгородцы, получив от Семена «мир по старым грамотам», согласились дать великому князю черный бор по всем волостям и тысячу рублей на Новоторжцах, а на Новгород приняли его наместников. Тяжек был им и приезд митрополита Феогноста «кормом и дары». Сквозь отрывочные, хотя и довольно обильные известия второй четверти XIV в. ясно выступает по мере роста Москвы явная необходимость для нее господства над Новгородом как источником крупных материальных средств, которыми питалась в значительной степени московская казна. Это – одна из тех черт ранней московской истории, которая заставляет меня останавливаться с особым вниманием на внешней ее стороне раньше, чем обратиться к анализу внутренних отношений.

Возродившаяся потребность объединения Великороссии – в тяге к концентрации ее сил и средств, а стало быть, воссоздания объединенного политического главенства – дала Москве, вступившей в след тверской политики Михаила Ярославича, достигнуть к 1341 г. значительных успехов. А этот момент чрезвычаен по исторической значительности. Умер Гедимин. Власть великого князя литовского – в отношении русских земель – переходит к Ольгерду. Наступление на Русь развертывается широко и энергично. Назрела борьба за существование двух половин Руси. Наряду с отношениями восточными – татарскими, которые обусловили в следующем десятилетии возвышение великого князя нижегородского, для Северо-Восточной Руси новое и более напряженное значение получают вопросы политики западной. Вся эта международная обстановка получает огромное значение для внутреннего развития Северо-Восточной Руси.

Но что такое княжение Московское в момент перехода его к великому князю Семену Ивановичу с братьею? Что такое «вотчина московских Даниловичей»? Вотчина есть наследие князей – сыновей по отцу. Как в «Русской Правде», так и в «душевной грамоте» Ивана Даниловича его судьба определяется «рядом», какой отец дает «сынам своим и княгине своей». После умирающего главы семья остается как единая группа, связанная определенными отношениями. Семья Ивана состояла из трех сыновей – Семена, Ивана и Андрея (был еще Даниил, но, видно, раньше умер) от первого брака, второй жены Ульяны и дочерей, из которых, кажется, две были еще в доме. Второй брак Калиты, ясный и из духовных грамот, определен Экземплярским, а в одном из списков западнорусской летописи, Никифоровском, под 6841 (1332/33 г.) помечено: «Того же лета оженися в другыи князь великыи Иван Даниловичь»[147]. Дата духовной – после 1332 г. Ряд Калиты детям и вдове – первый в семье московских князей, какой знаем. Он интересует прежде всего тем, что не упоминает не только о великом княжении и городе Владимире, но и о Переяславле. Признаюсь, с недоумением останавливаюсь я перед тем, что не нахожу в толковании духовных грамот, например, у Чичерина, внимания к вопросу о Переяславле[148]. И справка в летописях ничего не дает; я ожидал бы там указания, что Семен получил ярлык ханский на княжение Переяславское и тогда объяснил бы этим особым «стольным» значением Переяславля его отсутствие в духовной. В Переяславле сидели наместники великого князя, он был коренной вотчиной потомков Александра Невского, но в «душевной грамоте» Калиты о нем нет помину. Нет тут и Костромы. Карамзин поясняет это так: «В сем завещании не сказано ни слова о Владимире, Костроме, Переславле и других городах, бывших достоянием великокняжеского сана: Иоанн, располагая только своею отчиною, не мог их отказать сыновьям, ибо назначение его преемника зависело от хана», и доказывает, что «Переславль Залесский считался городом великокняжеским, а не московским», тем, что в 1360 г. Дмитрий Константинович суздальский занял Переяславль, как только стал великим князем[149]. То же говорит, повторяя Карамзина, Экземплярский о Костроме: она становится, по мнению Экземплярского, с 1303 г. «достоянием великокняжеского сана», и потому Калита и его преемники до Василия Дмитриевича (включительно) не распоряжаются Костромой в духовных[150]. Так, и Переяславль появляется только в духовной Василия Темного вместе с упоминанием о «его отчине великом княжении» и городом Владимиром.

Ту же точку зрения применяет Карамзин и к Угличу, Галичу, Белозерску, которые в духовной Дмитрия Донского названы «куплями» его деда Калиты. Но судьба, а стало быть, и положение их различны: эти три города-купли и вотчинному ряду подчинены раньше Переяславля или Костромы при Донском, хотя в таком пункте духовной, где и они поставлены в связь с великим княжением: после раздела московских владений, духовная Донского говорит: «А се благословляю сына своего князя Василья своею отчиною великим княженьем. А сына своего благословляю князя Юрья, своего деда куплею, Галичем», Андрея – Белым озером, Петра – Углечем полем. И все это вместе исчезает из духовной Василия Дмитриевича, чтобы появиться в духовной Василия Темного с Переяславлем и Костромой[151].

Нe все, стало быть, чем владел Иван Калита, было однородно по княжим его правам. Великий князь владимирский еще не слился с князем московским в одно неразличимое целое. И отчич московский не слился воедино даже с князем переяславским или костромским. Слово «вотчина», легко применяемое и к Владимиру, и к Новгороду, и к Переяславлю, и к Москве, имеет в каждом применении особое содержание. Ведь слово это означает лишь формальную сторону права – его приобретение по преемству от отца, но не выражает материальной сущности вотчинного правоотношения и объема и свойств владения. Мы употребляем слово «вотчина» обычно в том позднейшем смысле, который носит печать так называемого «частно-правового» владения на началах полной «вотчинной» собственности. И можем в этом смысле сказать, что Иван Калита в духовной своей уряжает семью во всем, что считал своим семейно-вотчинным капиталом, тою суммою материальных благ и доходных прав, которые стянуты к его московскому двору и составляют обеспечение его средств и благосостояния. Объекты Иванова ряда: Москва, города, волости, села, доходы, [такие] как мыта и оброки, люди купленные, стада, ценные вещи. В научной литературе нашей много спорили о том, можно ли установить различие оснований и качества права, какое имеет князь на эти объекты. Сделана была попытка различить его права государственные (на волости) и частные (на села). Я не считаю ни полезным, ни возможным гоняться за такими различениями. Конечно, они имеют свою научную цену для истории правовых понятий и их постепенной дифференциации из первоначального безразличия, производящего на людей нашей юридической культуры впечатление спутанности и смешения разнородных понятий. Для их истории, однако, существенно уловить момент, когда различение начал права гражданского и государственного возникает в сознании людей прошлых веков, а не спорить о том, какие явления их практики (правовой и административной) подходят более или менее под категории нашей теории права. А в вопросах владения или собственности [и] раннее средневековье на Западе, [и] так называемое удельное время у нас, в этой области именно тем и отличались, что такие резко различные для нас представления, как земельная собственность и юрисдикция права на хозяйственные доходы и на доходы судебно-административные, как и право обложения, могли принадлежать на одном и том же основании владельцу известной части территории, населенной людьми разного юридического состояния. И различие между владением волостьми и селами, несомненно, весьма реально. Первый термин очень широк: он означает известные финансовые доходы, как мыт, тамга, осмничее: «а из городских волостей даю княгини своей осмничее, а тамгою и иными волостьми городскими поделятся сынове мои»; означает он и единицу территориального деления, подчиненную княжеской власти с соответствующими судебно-административными доходами для нее. Села – единицы княжеского землевладения и дворцового хозяйства, но и тут не только возможна, но и очевидна наличность также доходов и функций так называемого «государственного» характера. Фактическое различие этих двух видов владения для князя несомненно, но чтобы при этом определенно различалось его правовое отношение к владению селами и волостями – сказать мы не имеем основания. Князья и тем и другим в своих «рядах» наследникам распоряжаются одинаково, как семейным имуществом. Это первый существенный признак единства правового содержания того акта, какой представляет собой «ряд», данный Иваном Калитой сыновьям и вдове-княгине в духовной его грамоте[152].