Александр Пресняков – Лекции по русской истории. Северо-Восточная Русь и Московское государство (страница 19)

Великий князь рязанский Иван Федорович, умирая в 1456 г., завещал свое великое княжение с восьмилетним сыном Василием на соблюдение Москве. Рязанские города приняли московских наместников. Но Иван III отпустил Василия Ивановича на Рязань, женив его на сестре своей Анне, и он 19 лет княжил подручником московским. Перед смертью он поделил землю между сыновьями Иваном и Федором, дав старшему Переяславль, Ростиславль и Пронск, а Рязань старую и треть Переяславля – младшему. Договор между братьями обеспечивал взаимное наследство в случае выморочности удела[124]. Иван Васильевич умер раньше брата, передав стол пятилетнему сыну Ивану. Федор Васильевич умер в 1503 г., завещав свои волости, мимо племянника, великому князю московскому, и Иван III в своей духовной распоряжается этой долей Рязани. Политического значения это не имело, ибо в рязанском княжестве правит князь московский. Рязань уже присоединена к Москве, ибо в 1502 г. Иван III пишет в грамоте к княгине Агриппине, опекунше маленького великого князя: «Твоим людям служилым, боярам и детям боярским и сельским быти всем на моей службе», – и предписывает ей ряд мер по охране порядка и безопасности на южной границе. История Ивана Ивановича, последнего великого князя рязанского, кончившаяся его бегством в Литву и упразднением княжения на Рязани, – уже «крамола» князя-подручника.

Глава V

Московское княжество с половины XIII в. до Дмитрия Донского

Перебирая известия о княжествах Северо-Восточной Руси, я в предыдущем изложении намеренно обходил по возможности Москву, на которой пора, наконец, нам сосредоточить все внимание. Судьбы будущей столицы великорусского государства сложились своеобразно с первых ее шагов на историческом поприще. Но и тут тяжко сказывается состояние источников, которое так часто заставляет руки опустить перед задачами обследования деталей истории Рязани или Суздаля, Нижнего или Твери, Ростова или Ярославля. Известия дошли до нас в отрывках, часто смятых и, видимо, переделанных редакторами летописных сводов, из которых позднейшие нередко вдруг сообщают новые сведения, без возможности проверить, откуда они взялись. Как ни тщательно обследованы все известия о начальной истории Москвы, много тут неясного даже в общепринятых исторической литературой фактах. Приходится держаться самых общих линий там, где хотелось бы точных, конкретных сведений; успокаиваться на «впечатлении», где нужен бы научно обоснованный вывод. Прежде всего [вывод] о так называемом «начале Москвы» и особенно Московского княжества. На фоне общей картины положения Северо-Восточной Руси в XIII и XIV вв. выступает особенно ярко значительность небольшого этюда, посвященного «началу Москвы» С. Ф. Платоновым[125]. Значение географического положения Москвы на перекрестке, откуда удобно держать путь на север к Ростову, на северо-восток – к Владимиру, на юг – к Чернигову, через Коломну – к Рязани, на запад – к Смоленску (так идут оттуда Ростиславичи и Юрьевичи в Суздальщину) и на северо-запад – к Великому Новгороду (так в Москве соединяются войска Всеволода Юрьевича с новгородской силой его сына Константина), – это значение Москвы прежде всего стратегическое. Оно выяснилось еще в дотатарскую эпоху, когда Москва – погранично-военный пункт великого княжества Владимирского. Именно, думается, поэтому Москва долго не имеет значения самостоятельного центра местной княжеской власти, оставаясь «городком» и «двором» великокняжеским. Недоразумение с известием Тверской летописи о закладке города Москвы в 1156 г. Юрием Долгоруким разъяснено С. Ф. Платоновым: Юрий тогда был уже на юге. Но С. Ф. Платонов не обратил внимания на то, что Тверская летопись вообще спешит в своей хронологии, так что его критика, верно вскрывая ошибку даты, не устраняет возможности, что сама запись факта найдена сводчиком в источнике, не лишенном значения. Во всяком случае, в 70-х гг. ХII в. существование укреплений в Москве выступает достаточно ясно в упоминаниях о ней [в] рассказе о смутах по смерти Андрея Боголюбского. И это стратегическое значение Москвы быстро растет в позднейшее время, определяя роль именно Москвы как политического центра, организующего боевую силу Великороссии, объединяя ее разрозненные элементы и восстановляя утраченное единство ее борьбы на три фронта – на восток, юг и запад. В обзоре истории севернорусских великих княжений я подчеркивал, как естественно вытекали из острого напряжения их окраинной борьбы с соседними врагами [их] попытки опереться на великорусский центр, либо захватив его в свои руки, либо расширяя свою территорию в тылу своих позиций. Эта тяга приводила к борьбе с Москвой, либо к поискам опоры в ней и, в конце концов, подчинению ее власти. Сравнительно с этой общей политико-географической чертой истории Москвы остальные так называемые условия возвышения ее представляются мне весьма и весьма второстепенными, т. е. производными из первой. Их относительное значение выяснится точнее при анализе самого хода московской истории.

Забелин, набрасывая широкими и сочными штрихами облик Москвы как типичного вотчинного города, нашел для этого удобный исходный пункт в старейших летописных упоминаниях о ней[126]. Первое из них – в 1147 г. – повествует, как Юрий Долгорукий звал к себе в «Московь» черниговских князей, чествовал их тут «обедом сильным» и «дарами многими». Известия о 70-х гг. ХII в. сохранили название «Куцкова», или «Кучкова, рекше Москвы», связываемое с именем боярина Кучки и его рода Кучковичей, приятелей, а затем опасных врагов Андрея Боголюбского. Те же известия говорят о сожжении Глебом рязанским, пришедшим на «Московь», города всего и сел (вариант: Москвы всей и города), подсказывая историку-археологу образ укрепленного городка, окруженного княжими селами. Москва рисуется ему и позднее как «обширный вотчинников двор, стоявший среди деревень и слобод, которые почти все имели какое-либо служебное назначение в вотчинниковом хозяйстве, в потребностях его дома и домашнего обихода». «Первой основой Кремля, – говорит он, – а стало быть, всей Москвы, был княжий двор или, в самое древнее время, княжий стан с необходимыми хоромами или клетями на случай приезда».

Когда же и как сделался этот вотчинный городок стольным городом Москвой? Владимир Всеволодович в 1212 г. «затворялся в Москве» во время усобицы, но не княжил тут. О пресловутом «московском княжении» Михаила Ярославича Хоробрита ничего не знаем. Ведь с Москвой его связывает только одна запись о его кончине, сохранившаяся в двух редакциях позднейших сводов – Новгородского IV и Тверского, – где читаем об убиении в битве с Литвой Михаила московского; но погребен он был во Владимире, которым овладел, видимо, засевши сперва в Москве: иначе откуда взялся бы эпитет? Можно думать, что какое-то упоминание о Михаиле в Москве и было понято позднейшим редактором свода как указание, что он княжил в Москве, но едва ли это дает основание полагать, что Михаил получил Москву, когда в 1247 г. Святослав Всеволодович своих племянников «посади по городом, якоже… оурядил» брат его, князь великий Ярослав Всеволодович.

Возникновение особого княжества на Москве связано с младшим сыном Невского, Даниилом Александровичем. Александровичи по смерти отца остались – если откинуть опального Василия, о судьбе которого ничего не знаем, – втроем, при отчинном своем Переяславле, где князем сел Дмитрий. Его братья, Андрей и Даниил, были еще малолетними, и вопрос об их княжом наделении мог возникнуть лишь позднее, и [то] как оно произошло – вопрос до крайности темный. Андрея князем городецким называет только Никоновская летопись, [причем] в текстах, где старшие своды этого прилагательного не имеют. Но известий о связи Андрея с Городцом у нас только два: в 1282 г. он через Городец едет в Орду обычной дорогой, как, например, возвращался из Орды его брат, в Городце и умерший; а в 1304 г., когда он умер, его «везше», похоронили в Городце, в церкви св. Михаила, а бояре его со знаменитым Акинфом во главе отъехали в Тверь. Не сомневаюсь, что Андрей Александрович владел Городцом, но не вижу повода говорить о выделенном ему княжестве Городецком; Городцом, как и Костромой, он владел, будучи князем великим, и не освоил их в опричную вотчину, т. к. единственный достоверный его сын, Борис, умер в Костроме раньше отца. По-видимому, Городец, как и Москва при Александре Невском, были великокняжескими городками, не в версту его вотчинному Переяславлю, пошедшему в старшую линию Ярославичей (Дмитрий – Иван). При братьях Дмитрии и Андрее младший Даниил сидит в Москве, приобретя самостоятельное значение с 1283 г. в их борьбе.

Это время последней агонии значения великих князей владимирских, когда борьба за великое княжение принимает определенно характер борьбы обособившихся местных сил против умиравшего за старое объединение центра. Москва – вместе с Великим Новгородом и Тверью – против Дмитрия за Андрея, пока Андрей не укрепился на великом княжении. Далее – в раздоре Андрея, видимо, пытавшегося собрать «отчину» Невского, с Иваном переяславским – Москва с Тверью снова на стороне местного отчича, против великого князя. В 1295 г. на съезде во Владимире Даниил московский, Михаил тверской и «переяславци с единого с ними» против великого князя Андрея и его сторонников – Федора Ростиславича ярославского и Константина ростовского. «И мало не бысть межи има кровопролития», но посредничество епископов уладило раздор. Однако в том же году попытка Андрея идти на Переяславль остановлена московскими и тверскими войсками. Новый съезд (в 1301 г.) у Дмитрова «смирил» князей ненадолго.