Александр Поворот Реки – Геометрия бытия. Наследие хаоса (страница 3)
«Маргарита, — сказала полная. — Да, Маргарита. Я это чувствую.»
Девочка помолчала, потом тихо:
«Катя. Меня зовут Катя.»
Имена. Просто имена. Но они стали якорем. Первой точкой опоры в мире, где всё было жидким, изменчивым, ненастоящим.
«Хорошо, — сказала Лена (теперь у неё было имя, и это придавало ей уверенности). — Анна ведёт. Мы идём за ней. Держимся вместе. Никто не отстаёт.»
Они двинулись. Анна впереди, Лена за ней, потом Маргарита, Катя замыкала. Шли быстро, но осторожно. Прислушиваясь к звукам лабиринта.
А звуков становилось больше.
Где-то далеко скрежетал камень о камень — как будто стены двигались, перестраивались. Где-то капала вода — но не вода, а что-то более густое, липкое. Где-то... пело.
Тот же женский голос, что она слышала раньше. Теперь ближе. И слова стали разборчивее.
«Спи, моя милая, не открывай глаз... Стены запомнят твой прежний образ... Спи, пока память не стала тяжёлой... Спи, пока лабиринт не стал домом...»
Колыбельная. Безумная, страшная, но безумно красивая.
«Кто это поёт?» — прошептала Катя.
«Не знаю, — так же тихо ответила Маргарита. — Но мне кажется... нам не стоит с ней встречаться.»
Анна шла, пытаясь запоминать путь. Но это было бесполезно — коридоры изгибались, пересекались, раздваивались. И всё выглядело одинаково. Только запахи менялись. Там, где они шли сейчас, пахло... железом. И чем-то ещё. Чем-то, что заставляло ноздри щипать.
«Стой, — сказала она, подняв руку. — Здесь что-то...»
И тогда они вышли в зал.
Не коридор. Не комнату. Зал. Огромный, высоченный, с потолком, теряющимся в темноте. И посреди зала стояло... нечто. Сначала они подумали — дерево. Огромное, древнее дерево, растущее прямо из камня. Но при ближайшем рассмотрении стало ясно — это не дерево.
Это было сплетение.
Сплетение корней? Нет. Рук. Человеческих рук. Сотен, тысяч рук, переплетённых, сросшихся, образующих ствол, ветви, крону. Руки были разными — молодые и старые, изящные и грубые, с длинными пальцами и короткими. Но все женские.
И они двигались. Медленно, плавно, как будто во сне. Сжимались в кулаки, разжимались, тянулись куда-то...
«Что... что это...» — прошептала Катя, и в её голосе был такой ужас, что Анна инстинктивно схватила её за руку.
«Не смотри, — сказала Лена, но сама не могла оторвать глаз. — Это... это невозможно...»
Маргарита сделала шаг назад: «Нам нужно уйти. Сейчас же.»
Но было поздно.
Дерево из рук заметило их.
Не сразу. Сначала одна рука на нижней «ветви» повернулась ладонью в их сторону. Потом другая. Потом третья. И скоро все руки на их уровне были обращены к ним. Ладони раскрылись. Пальцы вытянулись. И позвали.
Не звуком. Движением. Приглашающим, манящим движением — «иди сюда».
«Не... не идите, — выдавила из себя Анна. — Это ловушка.»
«Но они... они живые, — сказала Лена. Её голос был странным, заворожённым. — Они... они могут знать. Могут сказать нам...»
«Сказать что? — резко спросила Маргарита. — Что мы в аду? Это и так понятно!»
Катя вдруг дёрнулась: «Смотрите! На... на стволе!»
Они посмотрели. И увидели.
Между переплетёнными руками, в щелях «коры», виднелись... лица. Не полностью — фрагменты. Глаз. Часть рта. Щеку. И все они были знакомыми.
Нет, не знакомыми в смысле «мы их знали». Знакомыми в смысле... они были нами.
Тот глаз — с таким же разрезом, как у Лены. Та губа — с такой же родинкой, как у Маргариты. Та щека — с такими же ямочками, как у Кати.
«Это... мы? — прошептала Катя. — Но как...»
«Не мы, — сказала Анна. Её голос дрожал, но она заставляла себя думать, анализировать. — Это... части нас. Части тех, кто был здесь до нас. Лабиринт... он не просто держит нас. Он коллекционирует.»
И тогда дерево из рук заговорило.
Не одним голосом. Множеством. Тысячами шёпотов, сливающихся в один гулкий, многоголосый рокот.
«Приходите... отдайте... станьте частью... вечного...»
«Память тяжела... мы помним за вас...»
«Ваши лица... ваши имена... ваши жизни... мы сохраним...»
«Станьте ветвями... станьте корнями... станьте деревом...»
Голоса были гипнотическими. Мелодичными. Заманчивыми. И Анна почувствовала, как её ноги сами начинают двигаться вперёд. Как будто что-то в ней хотело стать частью этого ужаса. Хотело отдать свою индивидуальность, свою память, своё «я» в обмен на... на что? На вечность? На покой?
«Нет!» — крикнула она, но её собственный голос прозвучал слабо, жалко.
Лена уже сделала два шага вперёд. Её глаза были стеклянными, пустыми.
«Они правы... — бормотала она. — Память тяжела... лучше не помнить...»
Маргарита схватила её за руку: «Лена! Очнись!»
Но Лена не реагировала. Она продолжала идти. К дереву. К протянутым рукам.
И тогда случилось нечто.
Одна из рук на дереве — тонкая, изящная, с длинными пальцами пианистки — оторвалась. Не полностью — она вытянулась из сплетения, как щупальце, и потянулась к Лене.
Лена остановилась. Смотрела на приближающуюся руку. Не с страхом — с любопытством.
Рука коснулась её лица. Нежно. Ласково. Как мать касается спящего ребёнка.
И Лена закричала. Не крик ужаса. Крик воспоминания. Резкий, пронзительный, полный такой боли, что Анне показалось, будто её собственный мозг пронзила игла. Лена упала на колени. Рука продолжала касаться её лица, и теперь было видно, как что-то перетекает из Лены в руку. Не жидкость. Не свет. Цвет. Да, именно цвет — лицо Лены бледнело, теряя оттенки, становясь серым, как пепел. А рука на дереве, наоборот, приобретала розоватый, живой оттенок.
«Она высасывает её! — закричала Маргарита. — Останавливает её!»
Анна бросилась вперёд. Схватила Лену за плечи, пытаясь оттащить. Но рука держалась крепко. И теперь другие руки на дереве начали протягиваться к ним. Десятки. Сотни.
«Бежим!» — крикнула Катя, и в её голосе была чистая, животная паника.
Маргарита помогла Анне оттащить Лену. Рука оторвалась от её лица с влажным хлюпающим звуком. На щеке Лены остался красный след — не кровь, а что-то вроде ожога памяти.
Лена была без сознания. Бледная, почти прозрачная, дышащая поверхностно.
«Тащи её!» — скомандовала Анна, и они потащили Лену прочь, назад в коридор.
Руки с дерева тянулись за ними, но не могли дотянуться — казалось, дерево было привязано к месту, не могло двигаться.
Они вбежали в коридор, повернули за угол, побежали, не разбирая пути. Только бы подальше от этого зала. От этого дерева. От этих рук, жаждущих прикоснуться, вспомнить, стать частью. Наконец они остановились, задыхаясь. Положили Лену на пол. Она была холодной, как мрамор.
«Она... жива?» — прошептала Катя.
Анна приложила ухо к её груди. Слабый стук сердца. Дыхание — еле заметное.
«Жива. Но... что с ней сделала та рука?»