Наверное, и вправду Сардановская в глазах Есенина «умирала», тогда как его отношения с Бальзамовой становились всё более близкими.
«Милая! – писал Сергей Бальзамовой из Москвы 14 октября 1912 года. – Как я рад, что наконец-то получил от тебя известия. Я почти безнадёжно смотрел на ответ того, что высказал в своем горячем и безумном порыве. И… И вдруг вопреки этому ты ответила. Милая, милая Маня. Ты спрашиваешь меня о моём здоровье, я тебе скажу, что чувствую себя неважно, очень больно ноет грудь. Да, Маня, я сам виноват в этом. Ты не знаешь, что я сделал с собой, но я тебе открою. Тяжело было, обидно переносить всё, что сыпалось по моему адресу. Надо мной смеялись, потом и над тобой. <…> Да потом сама она, Анна-то, меня тоже удивила своим изменившимся, а может быть и не бывшим, порывом. За что мне было её любить? Разве за все её острые насмешки, которыми она меня осыпала раньше. Пусть она делала это и бессознательно, но я всё-таки помнил это, но хотя и не открывал наружу. <…>
Конечно, виноват я и сам, что поддался лживому ничтожеству, и виноваты и они со своею ложью. Живу я в конторе Книготоргового т-ва „Культура“. Но живется плохо. Я не могу примириться с конторой и с <е>ё пустыми людьми.
Очень много барышень, и очень наивных. В первое время они совершенно меня замучили. Одна из них, чёрт её бы взял, приставала, сволочь, поцеловать её и только отвязалась тогда, когда я назвал её дурой и послал к дьяволу. Никто почти меня не понимает, всего только-только двое слушают охотно; для остальных мои странные речи. <…> Обнимаю тебя, моя дорогая! Милая, почему ты не со мной и не возле меня.
Серёжа».
Примечательно, что любовь начинающего стихотворца к Анюте была возвышенной, трогательной, воздушной, а в его чувствах к «милой Мане» всё сильнее преобладало физическое влечение. В одном из писем к Бальзамовой, работавшей учительницей в селе Калитинке, Сергей уже не скрывал своих чувств: «Ну, конечно, конечно, люблю безмерно тебя, моя дорогая Маня. Я тоже готов бы к тебе улететь, да жаль, что все крылья в настоящее время подломаны. Наступит же когда-нибудь время, когда я заключу тебя в свои горячие объятия и разделю с тобой всю свою душу… Прощай, моя милая, посылаю поцелуй тебе с этим письмом». (21 октября 1912 г., Москва.)
Даже встречаясь в Москве со своей новой знакомой Анной Изрядновой, Есенин продолжал изливать свои заветные чувства в письмах к Марии Бальзамовой: «Жизнь – это глупая шутка. Всё в ней пошло и ничтожно. Ничего в ней нет святого, один сплошной и сгущённый хаос разврата. Все люди живут ради чувственных наслаждений. <…> Люди нашли идеалом красоту и нагло стоят перед оголённой женщиной, и щупают её жирное тело, и разражаются похотью. И эта-то игра чувств, чувств постыдных, мерзких и гадких, названа у них любовью. Так вот она, любовь! Вот чего ждут люди с трепетным замиранием сердца. „Наслаждения, наслаждения“ – кричит их бесстыдный, заражённый одуряющим запахом тела в бессмысленном и слепом заблуждении, дух. Люди все – эгоисты. Все и каждый только любит себя и желает, чтобы всё перед ним преклонялось и доставляло ему то животное чувство – наслаждение. <…>
Человек любит не другого, а себя, и желает от него исчерпать все наслаждения. Для него безразлично, кто бы он ни был, лишь бы ему было хорошо. Женщина, влюбившись в мужчину, в припадках страсти может отдаваться другому, а потом раскаиваться, но ведь этого мало, а больше нечем закрыть вины, и к прошлому тоже затворены двери, и жизнь действительно пуста, больна и глупа, Я знаю, ты любишь меня, но подвернись к тебе сейчас красивый, здоровый и румяный с вьющимися волосами другой – крепкий по сложению и обаятельный по нежности, и ты забудешь весь мир от одного его прикосновения, а меня и подавно, отдашь ему все свои чистые девственные заветы. И что же, не прав ли мой вывод».
Любопытно, что Сергей хотел заочно познакомить с Марией своего друга Гришу Панфилова, хотя сам подозревал, что девушка любит его, и уже сгорал от жажды обладания молодой учительницей.
1 июня 1913 года Есенин писал Бальзамовой: «Милая Маня! Благодарю, благодаря глубоко и сердечно за твоё великодушие. Я знаю, что ты, конечно, уже всё слышала о последнем моём периоде жизни. <…> Ну, как ты поживаешь? Думаешь ли ты опять в Калитинку на зимовку? Я, может быть, тогда бы тебя навестил. Да, кстати, нам надо с тобой увидеться и излить перед собою все чувства, но это немного спустя, когда ты останешься одна. <…> Я боюсь только одного, как бы тебя не выдали замуж. Приглянешься кому-нибудь и сама… не прочь – и согласишься. Но я только предполагаю, а ещё хорошо-то не знаю. Ведь, Маня, милая Маня, слишком мало мы видели друг друга. Почему ты не открылась мне тогда, когда плакала?»
Считается, что об этом случае Сергей рассказал в своём юношеском стихотворении:
Ты плакала в вечерней тишине,
И слёзы горькие на землю упадали,
И было тяжело и так печально мне,
И всё же мы друг друга не поняли.
Умчалась ты в далёкие края,
И все мечты мои увянули без цвета,
И вновь опять один остался я
Страдать душой без ласки и привета.
И часто я вечернею порой
Хожу к местам заветного свиданья,
И вижу я в мечтах мне милый образ твой,
И слышу в тишине тоскливые рыданья.
Однако продолжим читать письмо Есенина к Бальзамовой:
«Ведь я был такой чистый тогда, что и не подозревал в тебе этого чувства, я думал, так ты ко мне относилась из жалости, потому что хорошо поняла меня. И опять, опять: между нами не было даже, как символа любви, поцелуя, не говоря уже о далёких, глубоких и близких отношениях, которые нарушают заветы целомудрия, отчего любовь обоих сердец чувствуется больше и сильнее. <…> Я слышал, ты совсем стала выглядеть женщиной, а я ведь пред тобою мальчик».
Как отнеслась девушка к чувственным откровениям Сергея, неизвестно. Ответные письма «милой Мани» Есенин уничтожил.
Вероятно, Бальзамова в дальнейшем отказалась вести речь об интимной близости с чересчур увлекающимся ухажёром, и доверительные отношения молодых людей сошли на нет.
«Маня! – писал Есенин Бальзамовой в феврале 1914 года. – Я не понимаю тебя. Или ты хочешь порвать между нами всё, что до сих пор было свято сохраняемо на груди моей? Я писал тебе и добрые и, наконец, злые письма, но ответа всё нет как нет. Но неужели ты мне так и не скажешь; или, может быть, тебе неинтересно продолжать что-либо со мной, тогда я перестану писать тебе что-либо. Так как я тебя сейчас смутно представляю, то я прошу у тебя твою фотографию. Я тебе её пришлю обратно, если она нужна. Если ты не считаешь нужным присылать мне, то перешли мне мои письма и карточки по почте налож<енным> плат<ежом>. Я здесь заплачу за пересылку. В ожидании того или другого ответа С. Есенин.
С Анютой я больше незнаком, я послал ей ругательное и едкое письмо, в котором поставил крест всему».
Почему в отношениях с Сардановской Есенин неожиданно «поставил крест всему»? Зачем он завёл чувственную переписку с Бальзамовой? Кого из двух подруг начинающий стихотворец любил сильнее?
Ответить на эти и подобные им вопросы невозможно, да и сам Сергей, похоже, запутался в своих сердечных привязанностях.
Несомненно одно: первые чувства в его груди всколыхнула Анечка Сардановская, и Сергей потянулся к ней, как распускающийся цветок – к свету. Но длительная разлука сделала своё дело. Только-только зарождающееся чувство Анны угасло, не успев развиться. А влюбчивый от природы Сергей уже обрёл новый объект для поклонения, но и тут что-то пошло не так…
Есенин обиделся на «милую Маню» и в письме от 29 октября 1914 года уже не скрывал своего раздражения:
«Милостивая Государыня! Мария Парьменовна. Когда-то, на заре моих глупых дней, были написаны мною к Вам письма маленького пажа или влюблённого мальчика.
Теперь иронически скажу, что я уже не мальчик, и условия, любовные и будничные, у меня другие. В силу этого я прошу Вас или даже требую (так как я логически прав) прислать мне мои письма обратно. Если Вы заглядываете часто в своё будущее, то понимаете, что это необходимо.
Вы знаете, что между нами ничего нет и не было, то глупо и хранить глупые письма. Да при этом я могу искренно добавить, что хранить письма такого человека, как я, недостойно уважения. Моё я – это позор личности. Я выдохся, изолгался и, можно даже с успехом говорить, похоронил или продал свою душу чёрту, и всё за талант. <…>
Если я буду гений, то вместе с этим буду поганый человек. Это ещё не эпитафия. <…>
Вы меня ещё не знали, теперь смотрите! И если Вы скажете: „Подлец“ – для меня это лучшая награда. Вы скажете истину.
Да! Вот каков я хлюст. Но ведь много и не досказано, но пока оставим.
Без досказа…
Прохвост Сергей Есенин. <…>
Вот, Мария Парьменовна, какой я человек. Не храните мои письма, а топчите. Я говорю истинно. Но так как есть литературные права собственности, я прошу их у Вас обратно. Требую! А то ведь я, гадкий человек, могу и Вам сделать пакость. Но пока, чтобы Вы не пострадали, верните мне немедленно. Но не врите что-нибудь. Будьте истинными, как я в подлости. Чтоб такой гадкий человек в рассказах или сказках, как я, не обратился в пугало, – да будет имя моё для Вас
Забыто!!!»
Наговаривая на себе невесть что и занимаясь душевным самобичеванием, Сергей, скорее всего, просто рисовался перед невинной девушкой. Сам-то Есенин, действительно, был к тому времени «уже не мальчик»: у него в Москве завязались добрые отношения с Анной Изрядновой, перешедшие в интимную близость, результатом которой стало рождение сына Юрия, первенца молодого поэта.
