Александр Потапов – Женщины в судьбе Сергея Есенина (страница 3)

По траве ползёт туман. У плетня на косогоре Забелел твой сарафан. В чарах звёздного напева Обомлели тополя. Знаю, ждёшь ты, королева, Молодого короля. Коромыслом серп двурогий Плавно по небу скользит. Там, за рощей, по дороге, Раздаётся звон копыт. Скачет всадник загорелый, Крепко держит повода. Увезёт тебя он смело В чужедальни города. Пряный вечер. Гаснут зори. Слышен чёткий храп коня. Ах, постой на косогоре Королевой у плетня.

Ну разве мог влюблённый поэт в своих возвышенных мечтах представить королём и королевой кого-либо иных, кроме себя с Аней Сардановской?

Юные влюблённые встречались вечерами, гуляли по окрестностям, но переполнявшие их новые, ещё неведомые чувства, похоже, так и остались невысказанными.

Кто бы знал, что в дальнейшем пути-дороги Есенина и Сардановской разойдутся!..

В одном из ранних стихотворений Есенин сожалел:

Не вернуть мне ту ночку прохладную, Не видать мне подруги своей, Не слыхать мне ту песню отрадную, Что в саду распевал соловей!

Изящная, темноглазая Анна продолжала владеть сердцем Сергея, но летом 1912 года он познакомился и с её подругой Марией Бальзамовой, тоже выпускницей епархиального училища.

Мария Парменовна Бальзамова родилась в 1896 году в селе Дединове Рязанской губернии, которое, как и есенинское Константиново, лежало на берегу Оки. Семья была многодетной, отличалась религиозностью. В 1910 году Бальзамовы переехали в Рязань, где отец поступил на службу дьяконом в Троицкую церковь. Он-то, очевидно, и определил Марию на учёбу в епархиальное училище.

Как-то раз в жаркий день Сергей вместе со сверстниками купался в Оке. Мальчишки ныряли, плескались, плавали наперегонки, кто-то промышлял в прибрежных норах раков. Шум, смех, задорные крики далеко раздавались над водной гладью.

Чуть поодаль – там, где ивовые кусты подступали вплотную к берегу, – купались девушки. Есенин тайком бросил взгляд в сторону девичьей купальни – и обомлел. В это время из воды выходила Маша Бальзамова. Мокрая рубашка, прилипнув, плотно облегала гибкое тело, девичьи прелести хорошо вырисовывались, а туго налитые груди с просвечивающими сквозь тонкую ткань тёмными клювиками сосков призывно подрагивали…

Сергей почувствовал, как сладкий озноб пробежал по его телу, ему стало горячо и совестно, и он поспешно отвернулся…

Вечером на гулянье он, словно зная нечто тайное, смотрел на Бальзамову уже иным взглядом, восторженным и в то же время смущённым.

Похоже, и эта девушка вскружила голову влюбчивому поэту, тем более что она однажды вечером передала Сергею записку с условием, что она будет прочитана после их расставания. К сожалению, содержание этой записки, как и других писем Бальзамовой к Есенину, до сих пор неизвестно.

Когда лето покатилось к закату, Есенин отправился к отцу, в Москву, но обе девушки, с которыми он встречался в Константинове, Сардановская и Бальзамова, похоже, не на шутку растревожили его сердце и никак не давали покоя.

В августе Сергей сообщал из Первопрестольной своему спас-клепиковскому другу Грише Панфилову:

«А я всё-таки встречал тургеневских типов.

Слушай!

(Я сейчас в Москве.) Перед моим отъездом недели за две – за три у нас был праздник престольный. К священнику съехалось много гостей на вечер. Был приглашён и я. Там я встретился с Сардановской Анной (которой я посвятил стих<отворение> „Зачем зовёшь т<ы> р<ебёнком> м<еня>…“). Она познакомила меня с своей подругой (Марией Бальзамовой). Встреча эта на меня также подействовала, потому что после трёх дней она уехала и в последний вечер в саду просила меня быть её другом. Я согласился. Эта девушка тургеневская Лиза („Дворянское гнездо“) по своей душе. И по всем качествам, за исключением религиозных воззрений. Я простился с ней, знаю, что навсегда, но она не изгладится из моей памяти при встрече с другой такой же женщиной».

К сожалению, стихотворение, упомянутое Есениным в письме, до сих пор неизвестно. Наверняка были и другие стихи начинающего стихотворца, навеянные его первой любовью, но время их не сохранило, как и большинство его писем к Анюте Сардановской.

Зато сохранилось около двух десятков есенинских писем к Марии Бальзамовой. Сергей в письмах к подруге Анны изливал свои чувства.

После отъезда Марии из Константинова, Есенин писал ей: «Ну, вот ты и уехала… Тяжёлая грусть облегла мою душу, и мне кажется, ты всё моё сокровище души увезла с собою. Я недолго стоял на дороге, как только вы своротили, я ушёл… И мной какое-то тоскливое-тоскливое овладело чувство. Что было мне делать, я не мог придумать. Почему-то мешала одна дума о тебе всему рою других. Жаль мне тебя всею душой, и мне кажется, что ты мне не только друг, но и выше даже. Мне хочется, чтобы у нас были одни чувства, стремления и всякие высшие качества. Но больше всего одна душа – к благородным стремлениям».

Юный поэт, явно рисуясь перед новой знакомой, нагородил в письме столько литературщины, что, кажется, и сам удивился. В конце письма всё же дописал: «Привет Анюте, Симе и маме их. Пока остаюсь; преданный тебе

Серёжа.

Не знаю, что тебе сказать: прощай или до свидания…

Прости за грязное письмо, разорви его к чёрту».

В следующем письме «преданный Серёжа» уже называет Маню «дорогой» и жалуется, что сёстры Северовы «всячески стараются унизить» его. Действительно, среди знакомых Есенина поползли невнятные слухи о нём и о Бальзамовой.

Видимо, Сергей был не на шутку охвачен нахлынувшими на него чувствами и не знал, как ими распорядиться. Погожими летними вечерами он словно разрывался между заезжими чаровницами, а те в ответ только усмехались.

Однажды Сергея до того вывели из себя насмешки гостящих в Константинове барышень, что он, прибежав домой, сгоряча глотнул уксусной эссенции. Во рту словно разбушевалось пламя, и перехватило дух. К счастью, незадачливый влюблённый вовремя спохватился. Выпил молока и отдышался…

Сохранилось около двух десятков есенинских писем к Марии Бальзамовой. Сергей в письмах к подруге Анны изливал свои чувства и рассказывал об обидах, нанесённых ему барышнями, в том числе и Анютой:

«Надо мной смеялись, потом над тобой. Сима кричала: „Приведите сюда Серёжу и Маню, где они?“ Это она мстила мне за свою сестру. Она говорила раньше всем, что это моя „пассе“, а потом вдруг всё открылось. Да потом сама она, Анна-то, меня тоже удивила своим изменившимся, а может быть и не бывшим, порывом. За что мне было её любить? Разве за все её острые насмешки, которыми она осыпала меня раньше. Пусть она делала это бессознательно, но я всё-таки помнил это, но хотя и не открывал наружу. Я написал ей стихотворение, а потом (может, ты знаешь от неё) разорвал его. Я не хотел иметь просто с ней ничего общего. Они в слепоте смеялись надо мною, я открыл им глаза, а потом у меня снова явилось сознание, что это я сделал насильно, и всё опять захотел покрыть туманом; всё равно это было бы напрасно. И может быть, когда-нибудь принесло мне страдания и растравило бы более душевные раны. Сима умерла заживо передо мной, Анна умирает.

Я, огорчённый всем после всего, на мгновение поддался этому и даже почти сам сознал своё ничтожество. И мне стало обидно за себя». (14 октября 1912 г.)

Похоже, Сардановская всё более отдалялась от впечатлительного Есенина, и начинающий стихотворец почувствовал это и написал стихотворение от лица девушки. Так и кажется, что Сергей говорит устами Сардановской:

Не ходи ты ко мне под окно И зелёной травы не топчи, Я тебя разлюбила давно, Но не плачь, а спокойно молчи. Я жалею тебя всей душою, Что тебе до моей красоты? Прочему не даёшь мне покою И зачем так терзаешься ты? Всё равно я не буду твоею, Я теперь не люблю никого, Не люблю, но тебя я жалею, Отойди от окна моего!