Александр Попов – Последнее воплощение (страница 5)

Слово FLABER сохранилось лучше многих воспоминаний. Я не знал, придумал ли его Нежевский или оно что-то обозначало. В шестнадцать лет зарегистрировался под этим именем в университетской сети подготовительных курсов. Мне казалось правильным оставить прежней жизни хотя бы одну дверь, которую можно открыть паролем.

Лёша увидел имя в списке участников и тут же начал так меня называть.

— Андрей звучит, как будто тебя сейчас попросят расписаться в ведомости, — объяснил он. — А Флабер — как человек, который либо создаст новый двигатель, либо случайно взорвёт общежитие.

— Обнадёживает выбор вариантов.

— Я ставлю на двигатель. Общежитие мы взорвём вместе.

Он был первым, кому прозвище подошло естественно. За ним его подхватили ещё несколько однокурсников, потом Вика. Для отца я оставался Андреем. Для самого себя — тоже, почти всегда.

Мать умерла, когда мне было семнадцать.

Никакой тайной организации, экспериментальной болезни или необычной технологии. Обычное поздно обнаруженное заболевание. Мир к тому времени умел печатать часть органов, восстанавливать повреждённые нервы и подбирать лекарство по генетическому профилю, но он всё ещё не умел обещать, что конкретный человек проснётся утром.

В последнюю ночь я сидел рядом и держал её за руку. Память записывала всё без спроса: сухое тепло кожи, паузу между вдохами, синюю цифру на мониторе, складку на одеяле. Я хотел забыть хотя бы одну деталь и не мог.

После похорон отец стал говорить тише. Я — меньше.

Он думал, что мы переживаем одну потерю. Я не мог объяснить, что для меня она была второй, хотя первую я уже почти не помнил. Вместо разговора мы выстроили удобный быт: он работал, я учился, по вечерам мы смотрели новости и обменивались замечаниями о сломанном кране или счёте за электричество. Это было похоже на близость, если не смотреть внимательно.

Через месяц после похорон он нашёл меня на кухонном полу. Я пытался разобрать медицинские записи матери, сопоставить назначения, анализы и дни, когда врачи могли заметить болезнь раньше. Память позволяла восстановить каждую её жалобу за несколько лет. Я выстроил десятки вариантов, и каждый заканчивался одним и тем же. Голова не выдержала раньше меня.

Когда я пришёл в себя, отец сидел рядом. На столе лежал отключённый планшет.

— Ты что искал? — спросил он.

— Ошибку.

— Нашёл?

— Несколько. Не знаю, изменила ли бы хоть одна из них что-нибудь.

Он помолчал, глядя на тёмный экран.

— Тогда это уже не поиск. Ты себя наказываешь.

— За что?

— Если бы я знал, было бы проще.

Отец не умел говорить длинно. Он поставил передо мной воду и остался, пока дрожь в руках не прошла. Мы не обсудили мать и не стали ближе в привычном смысле, но с того вечера он следил, чтобы я ел во время учёбы, а я перестал закрывать дверь в комнату. Иногда связь между людьми держалась не на признаниях, а на стакане воды, который приносили без просьбы.

Головные боли после этого не исчезли. Я научился замечать первые признаки: звук становился слишком резким, края предметов — чрезмерно чёткими, мысли начинали ветвиться быстрее, чем я мог проверять выводы. Тогда я останавливался. Память была инструментом, а не доказательством превосходства. Нежевский в своей лаборатории этого правила мне не оставил; пришлось вывести его самому.

Глава 4. Прошлое отвечает

К 2035 году мне исполнилось двадцать четыре.

Утром в день разговора с Лёшей отец молча подвинул ко мне завтрак и обезболивающее. Я не спрашивал, как он заметил начинающуюся перегрузку. Он не спрашивал, почему она вернулась.

На кухонном экране обсуждали расширение программы цифровой идентификации. Ведущий обещал, что единый профиль сократит преступность, ускорит платежи и облегчит поиск пропавших. Под строкой с преимуществами шёл другой выпуск: за месяц в трёх городах ограбили банки, и ни одна камера не записала лица преступников.

— Сначала заставят всех доказывать, что они — это они, — сказал отец, размешивая чай. — Потом потеряют базу и попросят доказать ещё раз.

— Ты же сам работаешь на автоматизированной станции.

— Поэтому и знаю, что автоматика ломается. Люди почему-то думают: если ошибка появилась на красивом экране, она стала умнее.

Он выключил новости и спросил, буду ли я вечером дома. Я ответил, что Лёша устраивает вечеринку.

— Значит, утром не буди меня своим тихим возвращением.

— Тихим?

— В прошлый раз ты три минуты открывал замок, чтобы не шуметь, а потом уронил обувь. Дважды.

Я не помнил, чтобы он тогда проснулся. Отец замечал больше, чем показывал; возможно, эту способность я получил не от таблеток, а от него.

Будущее оказалось не таким, каким его показывали в старых фильмах. Машины не исчезли — просто научились сами парковаться, сообщать о неисправностях и списывать штраф до того, как водитель успевал выругаться. Голограммы существовали, но хорошие стоили как квартира в вымирающем городе. Люди по-прежнему опаздывали, занимали деньги и ругались в очередях; только очереди теперь двигались по электронным номерам.

По дороге в институт дорогие беспилотные такси объезжали квартал, где третий год не могли заменить ливневую трубу. Над закрытыми магазинами крутилась реклама доставки с другого конца страны. Чем совершеннее становилась техника, тем заметнее было, кому она принадлежала. В детстве я думал, что будущее приходит ко всем одновременно. Оказалось, оно распределялось по подписке.

Мы с Лёшей ходили в инженерный институт пешком. Так было быстрее, чем спускаться в перегруженный транспортный узел, и спокойнее: в автобусах тестировали обязательную систему идентификации, которая каждые несколько минут требовала подтвердить личность. Власти называли это защитой от преступности. Лёша называл репетицией ошейника.

— Вчера система не выпустила женщину на её остановке, — говорил он, шагая рядом. — Решила, что лицо не совпало с профилем.

— Может, она действительно была не собой.

— Очень смешно. Её муж подтвердил личность, дети подтвердили, собака подтвердила. Турникет оказался принципиальнее семьи.

Лёша говорил быстро, будто опасался, что мысль уйдёт к другому хозяину, если не успеть высказать её первой. Он одинаково легко разбирался в коде, двигателях и людях, но только первые два признавал вслух. Родители работали за границей, присылали деньги и появлялись на связи по расписанию. Большой дом, в котором он жил один, постепенно превратился в мастерскую с кроватью.

В то утро я хотел попросить его найти Нежевского. Хотел уже несколько месяцев, но каждый раз откладывал. Пока тайна находилась только в моей голове, она принадлежала мне. Стоило назвать имя вслух — и она становилась общей.

— Ты сегодня подозрительно молчаливый, — сказал Лёша.

— Я обычно разговорчивый?

— Нет. Сегодня это выглядит целенаправленно.

Мы вошли в институт. В вестибюле над людьми разворачивалась полупрозрачная лента новостей. На ней снова показывали ограбление банка: серверы отключились на семь минут, камеры записали пустые коридоры, из хранилища исчезли деньги и два контейнера с исследовательскими образцами. Следов взлома не нашли.

На одном кадре стена хранилища блестела так, словно её нагрели изнутри.

Я остановился.

— Что? — спросил Лёша.

— Ничего.

Зелёного света на записи не было. Только оплывший край металла. Этого оказалось достаточно, чтобы память вернула удар в плечо, полученный двадцать четыре года назад.

Я увеличил кадр на ближайшей панели. Металл не был разрезан или взорван: край потерял форму и застыл волной, как кирпичная стена в магазине. Совпадение оставалось возможным, но именно тогда я перестал откладывать поиск. Если устройство стрелка сохранилось, человек со шрамом тоже мог быть жив. А Нежевский, возможно, знал, почему.

Первой парой была биомеханика. Преподаватель вывел над кафедрой модель человеческого тела и дал задание связать работу нервной системы с приводами медицинского экзоскелета. На столах активировались защищённые панели.

Я закончил за девятнадцать минут из отведённых двух часов. Потом вернулся к ответам, убрал два необязательных доказательства и намеренно оставил неточность в схеме обратной связи.

— Зачем стёр? — тихо спросила Вика через проход.

Я повернулся. Она уже отправила свою работу и наблюдала за мной. Длинные тёмные волосы были собраны на затылке, на пальцах остались следы чёрной краски — утром у неё была лаборатория по медицинской робототехнике.

— Передумал.

— Ты не передумал. Ты упростил правильный ответ до почти правильного.

— Разница небольшая.

— Для человека, который хочет казаться обычным, — да.

Она улыбнулась и отвернулась к кафедре, оставив мне неприятное ощущение, что защитная конструкция, которую я строил годами, была прозрачной хотя бы с одной стороны.

После занятия Вика задержала меня у выхода из аудитории.

— Я не собираюсь докладывать преподавателю, — сказала она. — Но мне правда интересно: зачем человеку с правильным ответом нужен почти правильный?

— Полный вывод вызвал бы лишние вопросы.