Александр Попов – Последнее воплощение (страница 4)

— Реакции хорошие, — сказал он. — Краткая остановка активности сразу после рождения могла быть следствием гипоксии. Сейчас причин для тревоги нет.

— Он будто изменился, — тихо сказала мать. — Сначала смотрел совсем иначе.

Врач улыбнулся привычной улыбкой человека, который много раз слышал от родителей, что их ребёнок особенный.

— За первые минуты они все успевают измениться.

Он ошибался и одновременно был ближе к правде, чем кто-либо в комнате.

Я следил за ним, пока он заполнял электронную карту. На экране появились дата и несколько строк, но глаза не удерживали резкость. Я слышал обрывки — «после рождения», «несколько минут», «активность восстановилась» — и пытался расположить их в правильном порядке.

Не получилось. Новый мозг отвечал на усилие болью. Свет вокруг ламп расплылся, слова потеряли связь, а короткая вспышка чужого присутствия у светящейся нити превратилась в ощущение, которому я не умел дать название. Я решил, что врач говорит об обычной реакции младенца. Это было самое простое объяснение, а на большее меня уже не хватало.

Мир сузился до тепла, голода и голоса матери. Сознание отключилось не как взрослый сон, которому предшествует усталость, а мгновенно, будто кто-то вынул питание.

Проснувшись, я не сразу понял, которая из жизней мне приснилась. Разговор врача остался в памяти без последовательности — несколько фраз, лишённых смысла. Позднее я почти перестал о них думать.

Я снова закричал. На этот раз не пытался произнести слова.

— Тише, — прошептала женщина. — Всё уже хорошо.

Она не знала, что было хорошо минуту назад. Не знал и я.

В следующие часы память то возвращалась, то уходила. Я помнил письмо целиком, но не мог восстановить адрес магазина. Видел шрам стрелка, но имя Нежевского иногда исчезало на несколько секунд. Собственное прошлое дробилось на предметы: ключ, кружка, запах пыли из системного блока, пятнадцать футляров. Стоило попытаться связать их, как начиналась боль — не сильная, но глубокая, будто маленький мозг не мог вместить взрослую жизнь.

Я перестал пытаться.

Позже меня унесли в палату с другими младенцами. Они плакали по очереди и вместе, дёргали ногами, засыпали, просыпались. Один ребёнок рядом повернул голову на звук, и я вдруг подумал о вспышке, которую ощутил перед возвращением.

Там кто-то был.

Мысль не укладывалась в слова. Я оттолкнул её, как отталкивал всё, что не мог проверить.

Нежевский написал: не доверять одной памяти.

Значит, первым делом нужно было выжить и научиться собирать доказательства. Для этого требовалось убедить всех вокруг, что я обычный Андрей: плачу, когда голоден, сплю, когда устал, не понимаю человеческой речи.

Это оказалось труднее, чем я предполагал. Взрослый человек редко задумывается, сколько решений за него принимает тело. Моё новое тело пугалось света, захлёбывалось молоком и засыпало посреди важной мысли. Я не мог управлять даже взглядом достаточно долго, чтобы прочитать часы.

Но одно решение принадлежало мне полностью.

Я буду молчать, пока не пойму, что со мной сделали.

Медсестра склонилась над кроваткой. Я посмотрел мимо неё, позволил векам закрыться и впервые изобразил сон.

Тело заснуло раньше, чем я успел испугаться собственного решения.

Перед тем как исчезнуть в этом первом сне, я успел подумать: молчание теперь было единственной частью прежнего тела, которой я ещё умел управлять.

Глава 3. Чужое детство

Изображать младенца было несложно. Сложно было им быть.

Я заранее знал, что однажды начну ходить, но это не помогало удержать голову. Помнил вкус кофе, но питался молоком. Понимал каждое слово родителей и не мог ответить ничем, кроме плача, улыбки или молчания. Первые месяцы тело побеждало меня почти во всём.

Потом начало происходить худшее: я привыкал.

Новая жизнь обрастала собственными событиями, а старая отступала. Лица исчезали первыми. Затем имена. Я всё ещё видел магазин перед взрывом, письмо Нежевского и зелёный луч, но не мог вспомнить квартиру, из которой вышел тем утром. Иногда во сне возвращался голос прежней матери, а проснувшись, я уже не знал, действительно ли слышал его.

Родители назвали меня Андреем. Отец, Родион Владимирович, работал техником на транспортной станции. Мать преподавала в начальных классах. Они не имели отношения ни к Нежевскому, ни к магазину, ни к человеку, которым я был. Для них я оказался долгожданным сыном, который слишком внимательно смотрел на взрослых и редко плакал без причины.

В четыре года я впервые допустил ошибку.

Отец пытался починить кухонный очиститель воздуха. Снял кожух, проверил питание и уже собирался заказывать новый двигатель, когда я сказал:

— Там контакт окислился. На второй клемме.

Он замер с отвёрткой в руке.

Мать перестала резать хлеб.

Я тоже замер. Четырёхлетнему ребёнку полагалось просить сок или жаловаться на скуку. Указывать окислившуюся клемму он не должен был.

— Где ты это услышал? — спросил отец.

— В передаче, — ответил я после слишком длинной паузы.

— В какой передаче?

— Про роботов.

Таких передач я не смотрел. Отец это знал, но не стал ловить меня на лжи. Он зачистил контакт, включил прибор, и двигатель заработал.

Вечером я услышал разговор родителей за стеной.

— Он просто запомнил слово, — говорил отец.

— Он не слово запомнил. Он показал место.

— И что ты предлагаешь? Вести его к врачу, потому что он оказался прав?

После этого я научился ошибаться.

В школе скрываться стало труднее. Я прочитывал страницу один раз и мог восстановить расположение абзацев, пятно у края, загнутый угол. Но память не делала меня умнее автоматически. Иногда я видел все данные и не понимал, какие из них важны. Иногда решение приходило сразу, а объяснить его я не мог.

Во втором классе учительница попросила пересказать параграф о круговороте воды. Я повторил его дословно, вместе с опечаткой в подписи к рисунку. Одноклассники засмеялись, а учительница дала мне другую страницу. Я воспроизвёл и её. На третьей в висках начало пульсировать; буквы остались перед глазами даже после того, как книгу закрыли. Я дошёл до последней строки и упал рядом с доской.

В медкабинете мать держала холодный компресс у моего лба. Она преподавала в другом корпусе и пришла раньше врача.

— Ты давно так можешь? — спросила она.

— Не знаю.

— Андрей, я не ругаю.

Я смотрел на шов её рукава и мог сосчитать каждый стежок.

— Страница не уходит, — признался я. — Я закрываю глаза, а она остаётся.

Мать не испугалась, как у кухонного очистителя. Только обняла меня осторожно, чтобы не усилить боль.

— Тогда тебе придётся научиться не смотреть на всё сразу.

Она считала это необычной памятью, редкой, но естественной. Я позволил ей так считать. После того случая перестал намеренно портить ответы: ложь требовала слишком много новых объяснений. Вместо этого задавал вопросы, показывал ход решения и тратил на работу столько времени, сколько мог бы потратить обычный способный ребёнок.

В двенадцать лет я впервые попытался найти прежнюю жизнь. Домашнего доступа было недостаточно, и я пошёл в городскую библиотеку, где сохранялись старые выпуски новостей. Дату взрыва я помнил. Адрес вернулся, когда увидел карту района.

В архиве нашёлся короткий сюжет: разрушенный магазин, трое раненых бойцов, погибший владелец, имя которого скрыли по просьбе родственников. Камера на соседнем доме поймала зелёный отблеск, но файл был повреждён. Вооружённого мужчину не нашли. Внизу страницы стояла ссылка на материалы следствия; при открытии система потребовала допуск, которого у двенадцатилетнего школьника, к счастью, не было.

Я сидел перед экраном, пока библиотекарь не попросил освободить место. Где-то существовали документы о моей смерти, но ни один из них не мог вернуть мне имя. Тогда я впервые понял, что доказать прошлую жизнь самому себе и доказать её другому человеку — разные задачи.

После этого я перестал искать Нежевского открыто. Записывал всплывающие детали на бумаге и прятал листы в старом корпусе компьютера: код 845, 6739РК, пятнадцать футляров, слово FLABER. Я ждал, пока стану достаточно взрослым, чтобы задать вопрос и выдержать ответ.

При этом взрослая память почти не помогала взрослеть телу. Я помнил, как водил машину, но в двенадцать лет заново учился чувствовать сцепление на тренировочном симуляторе. Знал, как наносить удар, и всё равно падал на занятиях, потому что другие были ростом выше. Даже почерк первой жизни не вернулся: рука Андрея выводила буквы по-своему.

Это постепенно успокаивало. Я не был прежним человеком, уменьшенным до детского размера. Новое тело меняло походку, голос, вкусы и скорость реакции. Иногда я любил то, чего раньше терпеть не мог, хотя уже не помнил, что именно ненавидел. К подростковому возрасту вопрос «кто я из двоих» потерял чёткие края. Я был тем, кто помнил обе стороны, пусть одна из них стиралась.

Так прошло детство: я догонял собственное тело и одновременно прятался от людей, которые могли заметить, что сознание бежит впереди него.