Александр Попов – Последнее воплощение (страница 3)

В темноте невозможно было определить, сколько времени прошло. Чтобы заметить минуту, нужны два разных события: сначала одно, потом другое. Здесь не происходило ничего. Я мог считать, но числа быстро потеряли смысл. После тысячи шла тысяча один, затем я сбивался и начинал сначала. Может быть, между двумя числами проходила секунда. Может быть, год.

Я удерживал последние воспоминания, перебирая их одно за другим.

Магазин. Колокольчик. Конверт. Зелёный луч. Мужчина со шрамом. Фраза: «Значит, старик всё-таки начал предупреждать».

Нежевский.

Имя держалось дольше моего собственного. Я попытался назвать себя и не смог. В памяти были документы, подписи, чужие обращения, но стоило приблизиться к имени, как оно распадалось. Я знал, что владел магазином, не любил вставать рано, задолжал государству и продал здоровье за несколько белых таблеток. Знал устройство старого системного блока, вкус утреннего кофе и дорогу от дома до работы. Но человека, с которым всё это происходило, будто стёрли с фотографии, оставив фон.

На футляре в лаборатории было написано FLABER.

Флабер. Не имя — метка. Всё же я повторял её, потому что другой не осталось.

Постепенно воспоминания начали уходить. Не исчезать совсем, а отдаляться, как дома за окном поезда. Я пытался удержать лицо матери из первой жизни и видел только светлое пятно. Не мог вспомнить, когда умер отец. Забыл голос женщины, которую когда-то любил, хотя был уверен, что такая женщина существовала.

Зато письмо Нежевского оставалось чётким.

«Один из участников вернулся».

Вернулся куда?

Если это было посмертие, оно оказалось удивительно плохо организовано. Никто не спрашивал о моих поступках, не предлагал выбрать дверь, не объяснял правила. Я остался наедине с сознанием, а сознание без мира быстро стало пожирать само себя.

Я попробовал создать событие.

Представил точку света.

Сначала ничего не изменилось. Потом впереди — если у этого места вообще имелось направление — возникла слабая искра. Я потянулся к ней мыслью. Искра разрослась, и вместе с ней появилась земля под босыми ногами.

Я стоял на траве у посёлка, где когда-то проводил лето. Слева темнело озеро, справа дымилась куча сухих веток. У изгороди щипала траву старая лошадь. Солнце грело лицо, ветер шевелил рубашку. После бесконечной пустоты мир ударил по мне запахами: дымом, водой, конским потом, нагретой пылью.

Я присел и коснулся земли. Между пальцами остались влажные крупинки. Всё было настоящим настолько, насколько настоящим могло быть место, появившееся по моей просьбе.

На крыльце крайнего дома сидела женщина. Я знал, что должен узнать её, и боялся подойти. Лицо было скрыто тенью.

— Кто вы? — спросил я.

Женщина не ответила.

Я приблизился. Черты не проявились. Вместо глаз, губ и морщин оставалась ровная, телесного цвета поверхность. Я не помнил лица — и созданный мир не мог его придумать.

Посёлок дрогнул.

Лошадь застыла с одинаково повторяющейся травинкой во рту. Вода на озере остановилась. Дым над костром превратился в серую ленту.

Я оглянулся на дорогу, пытаясь увидеть, куда она ведёт. За поворотом не оказалось продолжения. Дома были только фасадами, деревья — зелёными пятнами без отдельных листьев. Чем внимательнее я смотрел, тем быстрее всё рассыпалось.

Солнце погасло последним.

Я снова остался во тьме, но теперь знал: она могла отвечать. Или это отвечала моя память, замыкая меня внутри того немногого, что ещё сохранялось.

Тогда я заметил свет.

Он не был точкой, созданной мной. Далеко — или совсем рядом — возник узел белого сияния. От него расходились тонкие нити. Одни вспыхивали и тут же обрывались. Другие тянулись дольше, и вместе с ними до меня доносились обрывки ощущений.

Холодная вода на коже.

Вкус крови.

Чужой страх.

Запах лекарства.

Я не знал, куда вели нити и принадлежали ли ощущения живым людям. Одна принесла сильное сердцебиение и тут же оборвалась. Другая обожгла жаром, третья оставила чужой страх. Я попытался отдалиться от узла, но в этом месте намерение ничего не значило. У меня не было ни шага, ни руки, ни даже направления, в котором можно отступить.

Нити появлялись и исчезали сами. Их становилось больше. Они проходили сквозь меня, не задерживаясь, пока одна тонкая связь не вспыхнула теплом: быстрый ритм сердца, воздух на мокрой коже, мир без названий.

Я не приблизился к ней. Это она рывком притянула меня. Остальные нити погасли, а тьма сжалась вокруг единственного оставшегося ощущения. Никакого выбора мне не предложили.

Я попытался удержать хотя бы границу между собой и теплом. Она исчезала. Чужой ритм становился моим, незнакомые сигналы превращались в голод, холод и потребность вдохнуть. Последней отдельной мыслью было имя Нежевского. Я хотел потребовать объяснений, но для требования нужен был голос, а у меня уже появлялся другой — слабый, ещё не умеющий произносить слова.

Что-то встретило меня на полпути.

Не лицо, не мысль, не сформированный голос. Короткая вспышка присутствия — слабая и живая. Она была там до меня. Я успел это почувствовать, но не успел понять.

Светящийся узел раскрылся.

Тьма рванулась назад.

Мир вернулся сразу — холодом, звуком, болью и светом.

Воздух снова наполнил непривычно маленькие лёгкие. Сердце колотилось так быстро, что удары сливались. Надо мной двигались белые пятна, огромные лица и металлические лампы. Кто-то держал меня под спину и затылок.

Я попытался спросить, где нахожусь.

Из горла вырвался пронзительный плач.

Женщина в маске улыбнулась.

— Вот и снова голос подал. А минуту назад так затих, что я испугалась.

Она сказала это кому-то за пределами моего зрения. Я хотел повернуть голову и не смог. Шея не держала её. Руки метались перед лицом, не подчиняясь намерению; пальцы сжимались сами. Я знал, как поднять ладонь, как коснуться носа, как указать на дверь, но между знанием и мышцами не было привычной дороги.

Меня завернули в ткань. Простое движение лишило руки и ноги даже бесполезной свободы.

— Родион Владимирович, можете подойти. Только осторожно.

В поле зрения появилось мужское лицо. Молодой человек смотрел на меня так, словно до этой минуты не знал, что способен бояться и радоваться одновременно. За его плечом лежала бледная женщина. Волосы прилипли к вискам, губы дрожали от усталости.

— Покажи мне его, — попросила она.

Меня положили ей на грудь.

Она коснулась моего лба одним пальцем. От прикосновения по телу прошла волна, совершенно несоразмерная движению. Этот организм отвечал на тепло раньше, чем я успевал решить, нравится оно мне или нет.

— Андрей, — сказала женщина. — Всё-таки Андрей.

— Мы же ещё не решили, — тихо возразил мужчина.

— Теперь решили.

Он усмехнулся и осторожно провёл пальцем по моей сжатой ладони. Пальцы разжались сами и ухватились за него.

— Сильный, — сказал он.

Я хотел отпустить. Не получилось.

На стене работал телевизор, но я видел только движущиеся цветные пятна. Медсестра прибавила звук. Ведущая назвала улицу и номер дома — адрес моего магазина.

— …взрыв произошёл сегодня около одиннадцати часов, — сказала ведущая. — Личность владельца устанавливается. По предварительным данным, он погиб на месте. Розыск вооружённого преступника продолжается.

Сегодня.

Не через год. Не в другой эпохе. Пока моё прежнее тело лежало под обломками, я цеплялся крошечной рукой за палец человека, впервые увидевшего во мне сына.

Я попытался удержать эту мысль, но тело потребовало другого. Желудок сжался, рот сам открылся, плач перекрыл новости. Женщина — моя новая мать, хотя я ещё не мог принять это слово, — прижала меня ближе. Я чувствовал удары её сердца. Для нового тела этот ритм означал безопасность; для меня каждый удар был ещё одним доказательством невозможного.

Пришёл врач. Посветил в глаза, проверил рефлексы, послушал грудь. Когда молоточек коснулся колена, нога дёрнулась без моего разрешения.