Александр Попов – Последнее воплощение (страница 2)

Я перечитал письмо. Потом ещё раз, медленнее.

Фраза «один из участников вернулся» не становилась понятнее. Откуда вернулся — из больницы, из командировки, с того света? Последнее объяснение подходило Нежевскому больше остальных, но только потому, что в лаборатории он любил задавать вопросы, после которых хотелось проверить, заперта ли дверь.

Я открыл банковское приложение. Перевод действительно пришёл. Сумма была больше обещанной втрое.

Это напугало меня сильнее письма.

Люди доплачивают за две вещи: за срочность и за молчание. Иногда — наследникам.

Я проверил входящую операцию. Деньги прошли через фонд, находившийся в ликвидации, а платёж был зарезервирован ещё два месяца назад. Назначение состояло из одного слова: «Компенсация». Вернуть перевод приложением не получилось — счёт отправителя уже закрывали. Я распечатал квитанцию и положил её к письму. Если Нежевский ждал беды, бумага могла пережить то, что легко удалить с сервера. Тогда эта осторожность казалась мне почти смешной.

Я набрал номер Нежевского. Сеть ответила, что абонент недоступен. Попробовал ещё раз и услышал то же самое.

На улице завыла сирена. Звук приблизился, прошёл мимо и оборвался где-то за перекрёстком. Я подошёл к витрине. Полицейская машина встала поперёк дороги, за ней остановился чёрный микроавтобус без опознавательных знаков. Люди в бронежилетах рассредоточились вдоль домов.

Телефон завибрировал. Не Нежевский — служба городского оповещения.

«Оставайтесь в помещении. Не приближайтесь к окнам».

Я как раз стоял у окна.

Колокольчик над дверью ударил так резко, будто его сорвали с крепления.

Мужчина с фотографии влетел внутрь и захлопнул дверь. Автомат он, видимо, бросил во время погони: теперь в руке был только пистолет. Лицо больше не скрывала помеха. Ему было около тридцати; кожа смуглая, правую бровь пересекал светлый шрам. На тёмной куртке блестели капли — не все были дождевыми.

— Назад, — сказал он.

Я отступил к прилавку.

Он говорил без одышки, хотя только что бежал. Не выглядел ни испуганным, ни загнанным. Скорее раздражённым человеком, которому окружающие опять испортили хороший день.

Свободной рукой он достал из кармана плоский чёрный блок, прилепил его к стеклянной двери и нажал утопленную кнопку. По краю блока загорелись три красные точки.

— Это бомба? — спросил я.

— Теперь тебе легче?

— Нет.

— Тогда не трать моё время. Запасной выход.

— Его нет.

Он посмотрел на меня, потом на стены.

— У магазина техники нет второго выхода?

— Я экономил на помещении.

Угол его рта дёрнулся. Возможно, он улыбнулся.

С улицы донёсся усиленный голос:

— Здание окружено! Положите оружие и выйдите с поднятыми руками!

Мужчина опустил сумку на пол и раскрыл её. Внутри лежало устройство размером с толстую книгу: матовый корпус, объектив, складные опоры и отдельный энергетический блок, соединённый кабелем. Он поставил прибор напротив боковой стены и раздвинул штатив.

Я видел много техники — продавал её, ремонтировал, заказывал детали, — но не мог даже предположить назначение половины элементов. Корпус был собран вручную: винты разного цвета, свежие следы пайки, трещина у вентиляционной решётки.

— Отойдите от стены! — снова приказали снаружи. — Штурмовая группа готова войти!

Мужчина включил прибор.

Тот загудел. Внутри что-то быстро набирало обороты. Из объектива ударил тонкий зелёный луч, вокруг которого вспыхнули радужные кольца. Воздух запах озоном и раскалённым металлом.

Луч прошёл по стене сверху вниз. Краска вздулась, но не загорелась. Кирпичи потеряли чёткие края, раствор между ними потемнел, и вся поверхность дрогнула, как плотное желе.

Я забыл о пистолете.

— Что это?

— Чужая работа, — ответил он. — Как почти всё полезное.

На корпусе мигнул красный индикатор. Мужчина выругался, выдернул кабель, сложил опоры и поднял прибор. Перед тем как шагнуть в стену, он заметил раскрытое письмо на прилавке.

Впервые его уверенность дала трещину.

— Где ты это взял?

Я не успел ответить. В дверь ударили снаружи. Стекло пошло белыми прожилками.

Мужчина посмотрел на письмо, на меня и тихо рассмеялся — не весело, а так, будто услышал подтверждение давно известной шутки.

— Значит, старик всё-таки начал предупреждать.

Он шагнул в размягчённую стену. Поверхность обхватила его плечи и сомкнулась за спиной. Через секунду там снова был кирпич — оплывший, горячий, но твёрдый. Только на полу осталась чёрная капля расплавленной изоляции.

Снаружи ударили ещё раз.

Я выдохнул. Пистолет исчез. Преступник исчез. Я остался жив.

В этот момент красные точки на блоке у двери замигали быстрее.

— Стойте! — закричал я.

Третий удар выбил замок. Дверь распахнулась внутрь вместе с рамой. Первый боец в чёрном шлеме увидел меня за расколотым стеклом. Я схватил блок обеими руками, пытаясь оторвать его от створки.

— Бомба! Не входите!

Наверное, он услышал только последнее слово. Или увидел в моих руках чёрную коробку.

Выстрел прозвучал сухо. Удар развернул меня, и плечо сразу перестало быть частью тела. Я упал на спину, всё ещё сжимая блок. Надо мной мелькнули потолочные лампы, лица за прозрачными щитками, край раскрытого письма на полу.

Прибор на двери издал высокий писк.

Кто-то крикнул: «Назад!»

Я подумал, что Нежевский оказался прав только в одном: всё действительно пошло не так.

Потом магазин стал белым.

А затем не стало ничего.

Глава 2. Тьма и чужое рождение

Сначала я решил, что ослеп.

Решение было почти утешительным. Слепота предполагала глаза, повреждённые взрывом, а значит, и всё остальное: тело, больничную койку, врачей, время. Но у меня не было глаз. Я не видел тьму — я находился в ней, не отличая её от себя.

Я попробовал пошевелить рукой и не нашёл руки.

Попытался вдохнуть. Воздух не вошёл, однако удушья не наступило. Сердце не билось. Плечо, простреленное у двери магазина, не болело. Я помнил удар пули, белый свет взрыва, письмо на полу — и не чувствовал ничего, чем можно было бы подтвердить собственное существование.

Я умер.

Мысль прозвучала спокойно. Страх пришёл позже, когда я понял, что спокойствие тоже осталось со мной.

Я позвал на помощь. Голоса не было. Тогда я закричал без голоса, и крик ничем не отличался от молчания.