Александр Попов – Последнее воплощение (страница 1)

Александр Попов

Последнее воплощение

Глава 1. Письмо в магазине

В то утро смерть показали по телевизору раньше прогноза погоды.

Я услышал выстрелы, пока чистил зубы. Сначала решил, что сосед снова смотрит боевик на полной громкости, но между очередями заговорила ведущая — быстро и слишком ровно, как говорят люди, которым запретили пугаться в прямом эфире.

На экране дрожала запись с уличной камеры. Мужчина в тёмной одежде шёл посреди проезжей части и стрелял короткими очередями. Люди скрывались в подъездах и за машинами, остановка осыпалась стеклом. Через минуту улица опустела. Остались брошенная детская коляска, перевёрнутый велосипед и тёмные пятна на мокром асфальте.

Кадр перескочил. На стене дома вспыхнул зелёный отблеск, распался на несколько радужных полос и пропал.

— Вероятно, дефект записи, — сказала ведущая. — В городе введён план перехвата. Просим жителей не покидать дома без необходимости.

За окном висело тяжёлое серое небо. Дождь никак не начинался, хотя, казалось, только он и мог привести улицы в порядок.

По стеклу всё же ударили две редкие капли и остановились, оставив пыльные дорожки. Город тоже будто начал что-то делать и передумал.

Я выключил телевизор и доел яичницу.

Оставаться дома было разумно. Ещё разумнее было не открывать магазин, когда по району ходил человек с автоматом. Но разум не платил аренду, не закрывал налоговый долг и не объяснял поставщику, почему я третий месяц задерживал перевод. На двери магазина висела моя фамилия, в кладовой лежал товар, купленный в кредит, а в ящике стола — последнее уведомление из налоговой. Если бы я не открылся, никто не разорился бы, кроме меня.

На пути к работе меня остановили дважды. Полицейские сверяли лица с мутным снимком, заглядывали в салон и отпускали. Стрелок на фотографии мог быть кем угодно: смуглая кожа, короткие волосы, тёмная куртка. Чётко камера поймала только тонкий шрам, пересекавший правую бровь.

К десяти утра я поднял решётку и перевернул табличку на двери. За стеклом было написано «Открыто», хотя покупателей на улице не было. Я включил компьютер, проверил счёт и сразу закрыл банковскую страницу. Цифры обладали неприятным свойством: сколько на них ни смотри, меньше они не становились.

Деньги привели меня и к Фёдору Нежевскому.

Полгода назад он представился исследователем памяти. Нашёл меня через объявление о подработке и предложил сумму, которой хватало, чтобы удержать магазин на плаву. Нужно было приезжать в лабораторию, проходить тесты и принимать белые таблетки без маркировки. Я спросил о побочных эффектах. Нежевский ответил, что, если бы знал их все, ему не потребовались бы добровольцы.

Честность у него была особенная: вместо успокоительной лжи он выдавал ровно столько правды, чтобы нормальный человек встал и ушёл. Я остался.

В лаборатории нас никогда не собирали вместе. Я видел только металлический поднос с одинаковыми футлярами. На моём была наклейка FLABER. Нежевский называл это кодом участника и отказывался объяснять, почему выбрал именно такое слово.

— Номера слишком легко поставить по порядку, — сказал он однажды. — А мне нельзя думать, что один человек важнее другого.

При этом он трижды пересчитал футляры. Их было пятнадцать.

После двух месяцев приёма я стал лучше запоминать мелочи: номера машин, цены, голоса покупателей. Никакого внезапного гения не появилось. Зато начались головные боли, и Нежевский всё чаще смотрел не на результаты тестов, а на календарь. Последний раз он несколько раз повторил: «Восемьсот сорок пять. 6739РК», — потом велел больше не приезжать, пока сам не позвонит.

Он не позвонил.

На последнем приёме Нежевский был не похож на человека, заканчивающего удачный опыт. Обычно его стол исчезал под распечатками, стаканами и разобранными датчиками. В тот день поверхность была пустой, а документы лежали в двух запертых металлических ящиках.

Он закрепил на моих висках электроды, включил нейросканер и пять минут смотрел на бегущие линии.

— Вы стали видеть сны иначе? — спросил он.

— Они стали длиннее. Или я лучше их помню.

— Чужие места? Люди, которых вы не знаете?

— Нет. Всё моё.

Он не обрадовался ответу и не разочаровался. Только поставил отметку в журнале.

— А если однажды вы проснётесь и будете помнить жизнь другого человека, как поймёте, кто из вас настоящий?

— Проверю документы.

— Документы подтверждают тело.

— Спрошу близких.

— Они подтвердят его прошлое, не ваше.

— Тогда зачем вы спрашиваете, если правильного ответа нет?

Нежевский снял очки и долго протирал их краем халата.

— Потому что приборы измеряют активность, но не говорят, кому она принадлежит. Мы привыкли считать сознание свойством мозга. Это удобно. Удобные предположения опасны тем, что их перестают проверять.

Он подошёл к подносу с футлярами. Два места пустовали. Я тогда решил, что другие участники уже получили дозы.

— Их пятнадцать? — спросил я.

— Было пятнадцать добровольцев.

— Было?

Нежевский резко закрыл крышку подноса.

— Оговорился. На сегодня закончили.

У двери он остановил меня и впервые пожал руку. Ладонь была холодной.

— Если я попрошу вас прекратить приём, вы прекратите?

— Если выплатите остаток.

— Выплачу.

— Тогда прекращу.

Уходя, я ещё раз посмотрел на два пустых места. Они могли означать что угодно: завершённый курс, пропущенный приём, переставленные футляры. Нежевский заметил мой взгляд и закрыл ящик. Спрашивать я не стал.

Колокольчик над дверью звякнул в половине одиннадцатого. Я вздрогнул сильнее, чем следовало.

В магазин вошёл курьер — молодой парень в серой толстовке, с чёрной сумкой через плечо. Он был запыхавшимся, будто бежал последние два квартала.

— Вам письмо. От Фёдора Нежевского.

— Он не мог написать электронное?

— Мне поручили отдать бумажное лично и взять подпись.

Он протянул планшет. Я расписался, получил плотный конверт и заметил на обороте знакомое слово: FLABER. Буквы были выведены рукой Нежевского — слишком прямые, словно он пользовался линейкой даже там, где она не требовалась.

— Когда вам его передали?

— Утром. Мужчина в возрасте, не сам отправитель. Больше ничего не знаю.

Курьер ушёл. Колокольчик качнулся ещё два раза и замер.

В конверте лежал один лист.

«Наше сотрудничество окончено. Оставшиеся деньги переведены на ваш счёт. Я прошу прощения за опыт, на который вы согласились, не имея возможности понять его последствия. Я тоже их не понимал.

Один из участников вернулся. Его лицо было чужим, но он помнил то, чего не мог знать. Я проверил. Ошибки быть не должно — и всё же я надеюсь, что ошибся.

Если с вами произойдёт что-либо необычное, не доверяйте одной только памяти. Память можно украсть, изменить или принять за свою. Ищите то, что можно проверить независимо.

Я не знаю, что именно сделал.

Если вам понадобится проверить сообщение, произнесённое от моего имени, помните два значения: 845 и 6739РК. Их смысл нельзя сообщать в одном письме.

Простите.

Фёдор Нежевский».