Александр Пономарев – Долиной смертной тени. Нетленное знамя (страница 4)

Я обошёл место стороной и вышел на открытый участок.

И тогда я их услышал.

Вдоль дороги, насколько хватало глаз, стояли ветряки. Сотни башен с длинными лопастями, уходящие к горизонту. Все как один — мёртвые. Ржавые. Заклиненные намертво. Некоторые покосились, другие потеряли лопасти и теперь напоминали скелеты гигантских птиц.

И все они звучали.

Это был скрип. Но не обычный — не тот, что издаёт ржавая петля или старая дверь. Это был рабочий скрип. Ритмичный, равномерный, с тем самым постукиванием, которое бывает, когда многотонная махина делает полный оборот.

Скрииип-тук. Скрииип-тук. Скрииип-тук.

Я подошёл к ближайшему ветряку. Лопасти застыли, сваренные ржавчиной в единый неподвижный крест. Я видел это своими глазами. Но звук шёл именно оттуда — с высоты, где ось входила в ступицу. Металлический стон вращения. Размеренный. Живой.

Я поднял руку, и тень от моей ладони легла на бетонное основание.

А рядом с ней легла другая тень. Длинная, узкая, движущаяся.

Я резко обернулся. Ничего. Только мёртвые лопасти над головой.

Но тень на бетоне двигалась. Медленно, плавно, как и положено лопасти ветряка. Она ползла по земле, пересекала трещины, наползала на мою собственную тень и уходила дальше — туда, где через несколько секунд должна была появиться следующая. И следующая. Ритмично. Равномерно.

Скрииип-тук.

Звук вращения шёл без остановки. И где-то на грани слышимости, вплетённые в этот скрип, звучали голоса. Обрывки фраз. Чей-то смех. Обрывок музыки. Словно мёртвый мир всё ещё пытался говорить.

Местные называли это место «Плачем мёртвых машин». Говорили, что в тот день, когда открылись Врата, что-то сломалось в самом времени. И теперь призраки ветряков продолжают вращаться в другом слое реальности — невидимые, но видимые в тенях. Слышимые, но неосязаемые. Говорили, что те, кто слишком долго смотрит на эти тени или слушает эти голоса, сходят с ума. А потом уходят в глубь ветряков и не возвращаются.

Я отвёл взгляд от ползущей по земле тени. Пересилил себя. И зашагал дальше.

Ветряки провожали меня своим хором. У каждого был свой голос — высокий визг, низкий стон, быстрый перестук. Тени от невидимых лопастей скользили по земле, пересекали дорогу, наползали друг на друга. Я старался не смотреть на них. Но краем глаза всё равно замечал это движение — ровное, ритмичное, неостановимое.

Я шёл по обочине тракта, внимательно глядя под ноги. Следы. Много следов. Лапы гончих — глубокие, с отпечатками когтей. Свежие. Очень свежие. Они пересекали тракт в нескольких местах, уходили в сторону ветряков, возвращались. Твари патрулировали территорию. Это была их земля.

Первых гончих я увидел через час.

Они лежали в тени перевёрнутого грузовика — две твари, небольшие, молодые. Спали, свернувшись клубками, как обычные собаки. Их бока мерно вздымались, из приоткрытых пастей капала едкая слюна. Рядом валялись обглоданные кости — чьи, уже не разобрать.

Я медленно отступил в тень ближайшего ветряка. Молодые гончие — не проблема. Но где двое, там и стая. И если я подниму шум сейчас, вся охота пойдёт насмарку.

Место нападения на караван я нашёл ближе к полудню.

Оно было... впечатляющим. В плохом смысле.

Повозки — три штуки — лежали на боку, разбитые, растерзанные. Ткани, соль, какие-то ящики — всё разбросано, втоптано в грязь и кровь. Кровь была везде. На асфальте, на обломках, на колёсах. Засохшая, бурая, страшная. Я насчитал пять тел. Люди. Вернее, то, что от них осталось. Гончие не брезгуют падалью. Они жрут всё.

Одного из рыцарей я узнал по остаткам разодранных доспехов. Благословлённый меч валялся рядом — сломанный пополам. Благословение не спасло. Стая была слишком большой.

Я обошёл место побоища по кругу, высматривая следы. И нашёл. Широкая полоса засохшей крови вела прочь от тракта, в сторону холмов, где стояли самые старые, самые высокие ветряки. Гончие волокли добычу в логово. Туда, где их никто не потревожит.

Я двинулся по следу.

Логово обнаружилось через полчаса. Это была старая насосная станция — приземистое бетонное здание с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Вокруг неё, словно стражи, стояли четыре ветряка — особенно старые, ржавые, скрипучие. Их лопасти почти касались друг друга, создавая над станцией подобие клетки из мёртвого металла.

Я залёг за остовом старого трактора — ржавого, разобранного на части, но всё ещё дававшего укрытие, — и стал наблюдать.

Их было много. Я насчитал восемнадцать особей, и это только те, что были снаружи. Внутри станции возможно прятались ещё. Они лежали, бродили, грызлись из-за обглоданных костей. Одна гончая, поменьше, тащила в зубах человеческую руку. Другая лениво грызла чей-то череп, хрустя костями, как собака сахарной косточкой. Обычная стая.

А в центре, на возвышении из бетонных обломков, лежала Одноглазая.

Большая, крупнее остальных почти вдвое. Морда — сплошное месиво из старых шрамов. Один глаз — пустая глазница, затянутая рубцовой тканью, с неровными краями, словно кто-то вырвал глаз грубо, крюком или когтем. Второй — горящий уголь, злой, умный, цепкий. Она не спала. Она смотрела куда-то вдаль, в сторону тракта, и её единственный глаз медленно обшаривал горизонт.

Матёрая. Опытная. Опасная.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх — нет. Скорее, уважение. Такие твари не живут долго случайно. Она выжила там, где погибли сотни её сородичей. Она научилась думать, планировать, избегать ловушек. Она была достойным противником.

И мне предстояло её убить.

Я прикинул расстояние. До неё метров семьдесят. Если я пойду в лоб, меня просто задавят числом. Нужно думать.

Я отполз назад, скрываясь за остовом трактора, и тихо выругался — церковь должна была зачистить этот тракт. Обязана была. Это её работа, её долг, её святая обязанность перед людьми, которые платят ей десятину и молятся в её храмах.

Но они не пришли.

Почему? Да потому что Старый тракт — никому не нужная дорога. Караваны ходят здесь раз в месяц, не чаще. Основные торговые пути проходят южнее. А это место... зачем рисковать ценными паладинами ради кучки купцов и развалин? Проще объявить тракт «временно опасным» и забыть о нём. А то, что здесь гибнут люди... что ж, они сами выбрали этот путь. Церковь не несёт ответственности за глупость торговцев, которые не наняли достаточно охраны.

Церковь считала жизни. И жизнь паладина стоила дороже, чем жизнь торговца средней руки. Простая арифметика. Холодная, расчётливая, лицемерная.

Впрочем, если бы она сделала свою работу, я бы остался без своей. Так что... спасибо Церкви за её лицемерие.

Я сжал рукоять благословлённого старым паладином меча. Тёплое золотистое свечение держалось, ровное, спокойное, как дыхание спящего.

Варфоломей.

Он знал, что я мог благословить оружие сам. Мои молитвы работали даже сильнее, чем у него. Я знал это. Чувствовал каждый раз, когда оставался один и шептал слова, которые никогда не произносил при свидетелях. Мой свет был ярче. Мой огонь жёг демонов так, как не жёг ни у одного паладина, с которыми мне приходилось работать.

Но я всё равно приходил к нему. Каждый раз. Перед каждым выходом в пустоши.

Зачем?

Может, это была дань уважения. Варфоломей подобрал меня, сопливого мальчишку, когда весь мой мир рухнул в один день. Он не читал мне проповедей, не тащил в Церковь, не пытался сделать из меня «правильного» паладина. Он просто учил выживать. Убивать. Думать. Он был рядом, когда я учился держать меч, когда зашивал мои первые раны, когда я хоронил первых друзей. Он заменил мне отца — не потому что хотел, а потому что так вышло. Потому что больше никого не осталось.

Может, это была привязанность. Глупая, почти детская потребность знать, что где-то за стенами Элеона есть человек, который ждёт моего возвращения. Который спросит, как прошла охота, и не осудит, если я отвечу коротко и зло. Который просто нальёт кружку отвара и будет сидеть рядом, молча, не требуя разговоров.

Может, это был просто повод. Повод зайти в его старый дом, пропахший травами и временем. Увидеть, что он ещё жив. Что его сердце всё ещё бьётся, а глаза всё ещё смотрят на мир с той спокойной, усталой мудростью, которую дают только годы, проведённые в бою. Проведать старого ветерана, который научил меня всему — и теперь медленно угасал в своём маленьком саду, выращивая цветы среди пепла.

Я не знал. И, наверное, не хотел знать. Такие вещи лучше не трогать — иначе рассыплются в пыль, как всё в этом мире.

Я закрыл глаза.

Сложил руки.

Вдохнул.

— Господи...

Слово прозвучало тихо, почти неслышно. Я никогда не молился громко. Не вставал на колени в соборах, не бил поклоны перед кардиналом, не пел гимнов вместе с толпой, которая через час после службы шла обманывать, воровать и убивать. Церковь была для меня... пылью. Шелухой. Люди в белых мантиях, которые говорили правильные слова, но давно забыли, зачем их произносят.

Но Бог...

Бог был другим. Он был в пустошах, в тишине перед боем, в том странном спокойствии, которое накатывало, когда смерть стояла в двух шагах и почему-то проходила мимо. Он был в утреннем свете, пробивающемся сквозь тучи над мёртвой землёй. В скрипе старых ветряков, которые отказывались умирать. В глазах Варфоломея, когда старик смотрел на свой сад и улыбался чему-то, чего я не мог понять.