Александр Пономарев – Долиной смертной тени. Нетленное знамя (страница 3)

Я снова посмотрел на мешочек. Пятьдесят серебром. Аванс. Приличный аванс.

— Сто пятьдесят, — отчеканил я. — Пятьдесят сейчас, сотня после.

Торговец нахмурился, засопел. Я видел, как в нём борются жадность и жажда мести. Месть победила.

— Согласен, — выдавил он. — Но голова должна быть у меня в руках не позже, чем через два дня. Потом я выдвигаюсь обратно в Енох.

— Договорились, — я сгрёб мешочек в карман плаща. Тяжёлый. Приятно тяжёлый. — Где тебя найти?

— Я остановился в «Сломанном Колесе», в торговом квартале. Спроси Эфраима из Еноха.

Я лишь молча кивнул. Торговец встал, собираясь уходить, но замешкался, будто хочет еще что-то добавить. Посопел собираясь с мыслями, потом резко развернулся и просто ушёл.

Ещё некоторое время я сидел, глядя в тёмный угол, где плясали тени от лампы. Завтра охота. Завтра я снова буду рисковать шкурой ради денег. Как обычно.

Я бросил пару медяков на стол, кивнул Густаву и поднялся в свою комнату — ту, где час назад стонала безымянная девка. Кровать всё ещё хранила запах её тела.

Я лёг, уставившись в тёмный потолок, где бегали тени от факелов за окном. Сон не шёл. Мысли крутились вокруг предстоящего дела, вокруг странного торговца с его жаждой мести. И вокруг этой девчонки.

Я перевернулся на бок, закрыл глаза, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание.

Черт бы побрал это имя.

***

Проснулся я затемно. Привычка, въевшаяся в кости за годы охоты — вставать раньше солнца, пока твари ещё ленивы и сонливы после ночной кормёжки. Или наоборот — сыты и неповоротливы. Зависит от твари. С гончими лучше всего встречаться на рассвете, когда их вой стихает, а голод ещё не проснулся по-настоящему.

В комнате было холодно. Изо рта шёл пар. Я сел на край кровати, растёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Сборы — это ритуал, нетерпящий суеты. Спешка в пустошах убивает быстрее демонов.

Сначала — тело. Я стянул пропотевшую рубаху, плеснул в лицо ледяной водой из кувшина. Растёр грудь, плечи, шею жёстким полотенцем, пока кожа не покраснела. Кровь побежала быстрее, прогоняя утреннюю вялость. Затем — простая хлопковая рубаха, плотные штаны с усиленными наколенниками. Поверх — композитная броня. Лёгкая, потертая, в царапинах и зазубринах, каждая из которых — память о чьих-то когтях или клыках. Никаких гербов, никаких опознавательных знаков. Только тёмный, почти чёрный металл и кожа, видавшая лучшие дни. Я не рыцарь, чтобы блистать. Моя броня должна гнуться, дышать и не сковывать движений. С этим она справлялась.

Плащ. Плотный, тёмно-коричневый, с глубоким капюшоном. Он скрывал очертания фигуры, гасил блики металла, делал меня тенью среди теней. В пустошах это часто важнее, чем прочность доспеха.

Теперь — оружие.

Меч. Длинный, с простым перекрестием и обмотанной потемневшей кожей рукоятью. Я вытащил его из ножен, проверил баланс. Лёг в ладонь как влитой. Сталь тускло блеснула в свете свечи — хорошая сталь, проверенная не одной битвой.

Я протёр лезвие промасленной тряпицей, убрал в ножны.

Кистень. Тяжёлый, с шипастым шаром на короткой цепи. Хорош против тварей с прочной шкурой — пробивает, дробит кости, оглушает. Его я повесил на пояс, справа.

Кинжалы. Два. Левый рукав — стальной, простой, без изысков. Для добивания, для хозяйственных нужд, для всего, где не нужна особая чистота металла. Правый рукав — серебряный, с узким лезвием и рукоятью, обмотанной чёрным шнурком. Серебро против некоторых тварей работает не хуже благословлённой стали. А иногда — лучше. Я проверил, легко ли выходят из ножен. Легко. Третий кинжал в сапоге, на самый крайний случай.

Гончие. Что я знаю о них, помимо того, что трофеи с них — дерьмо, а стаи — смертельны?

Их слабость — страх. Вернее, его отсутствие. Гончая чует ужас, как акула — кровь. Вой пробуждает его даже в самых стойких, это физиология, это вшито в саму природу звука. Но если ты сумел задавить страх в зародыше, если твоё сердце бьётся ровно, а в голове — только трезвый ум — ты становишься им не интересен. Они не «чуют» тебя как добычу.

Я научился этому давно. Когда терять нечего, когда ты уже умер внутри — бояться перестаёшь. Это не смелость. Это пустота. И сегодня она снова спасёт мне жизнь.

Второе — резкий звук. Удар металла о металл, взрыв, рог. Дезориентирует на несколько секунд. У меня нет рога, но кистень о камень или клинок о клинок — тоже сгодится.

Третье — благословлённое оружие. Просто сталь их не берет — раны тут же зарастают. Нужен клинок, по которому прошлась молитва.

Я застегнул последнюю пряжку, накинул капюшон и вышел в серый предрассветный сумрак Элеона.

Город только просыпался. Трущобы пахли дымом очагов, нечистотами и сыростью. Где-то плакал ребёнок, где-то хрипло лаяла собака. Люди спешили по своим делам — угрюмые, закутанные в лохмотья, с пустыми глазами. Они не смотрели на меня. Я не смотрел на них. Мы все здесь — тени.

До дома Варфоломея идти было минут двадцать быстрым шагом. Он жил не в трущобах, но и не в Верхнем городе — где-то посередине, в квартале ремесленников и отставных солдат. Маленький домик с крошечным садом, который старик упрямо возделывал, несмотря ни на что. Говорил, что это напоминает ему о мире до Вторжения. О мире, где можно было просто растить цветы и не думать о демонах.

Я постучал. Дверь открылась почти сразу — Варфоломей всегда вставал рано. Привычка солдата.

Он стоял на пороге, щурясь спросонья, и выглядел... старым. Морщины на лице, седые волосы, собранные в хвост, сутулые плечи. Но глаза — живые, цепкие, всё ещё острые, как у ястреба. Он был в простой холщовой рубахе и штанах, босой. В одной руке держал кружку с чем-то дымящимся.

— Исайя, — сказал он вместо приветствия. Голос был хриплым со сна, но тёплым. — Какого демона в такую рань?

— Заказ, — коротко ответил я.

Он посторонился, пропуская меня внутрь. В доме пахло травами и старым деревом. На столе горела масляная лампа, рядом лежала раскрытая книга. Писание. Варфоломей читал его каждое утро. Говорил, что это помогает помнить, за что мы сражаемся. Я не спорил, хотя сам давно перестал искать ответы в книгах.

— Что за заказ? — спросил он, садясь за стол и кивая мне на второй стул.

Я сел.

— Гончие. Старый тракт. Купец из Еноха хочет голову матёрой. Одноглазой. Говорит, что стая большая, голов двадцать. Может, больше.

Варфоломей нахмурился.

— Старый тракт? Нехорошее место.

— Знаю, — согласился я. — Но аванс уже у меня.

Старик покачал головой, но ничего не сказал.

— Благослови мое оружие, — попросил я, выкладывая на стол меч, кистень и оба наручных кинжала, — пожалуйста.

Варфоломей поднял бровь.

— Вот опять. Снова. Почему не сам?

— У тебя лучше получается, — буркнул я.

Варфоломей посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнул, отставил кружку и поднялся.

— Ладно. Давай сюда.

Он положил ладонь на мой меч, закрыл глаза и зашептал. Слова были тихими, почти неслышными, но я знал их наизусть. «Господи, благослови оружие сие на защиту невинных и погибель нечисти...» Старые слова. Простые. Но в его устах они звучали так, будто сам воздух вокруг становился плотнее и чище.

Когда он закончил, меч едва заметно светился — тёплым, золотистым светом. Благословение легло ровно, плотно, как хорошо подогнанный доспех.

— Спасибо, — произнес я, убирая оружие.

— Будь осторожен, — ответил Варфоломей. — И возвращайся. Ты мне ещё должен партию в шахматы.

— Будь здоров, старый паладин, — усмехнулся я, затем хлопнул его по плечу и вышел.

Городские ворота Элеона открывались с первыми лучами солнца. Я вышел в пустоши, когда небо на востоке только начало наливаться бледной желтизной.

И остановился.

Каждый раз, выходя за стены, я на секунду замирал. Не от страха. От... не знаю. Может, от памяти.

Передо мной лежал мёртвый мир.

Когда-то здесь был пригород — жилые кварталы, дороги, заправки, супермаркеты. Обычная жизнь обычных людей. Теперь это были руины. Остовы зданий торчали из земли, как гнилые зубы. Асфальт потрескался, и сквозь трещины пробивалась жухлая, больная трава — серая, с бурыми прожилками, будто отравленная изнутри. Машины стояли вдоль дорог — ржавые, покорёженные, некоторые перевёрнутые, некоторые просто брошенные с распахнутыми дверцами, словно хозяева выскочили на секунду и не вернулись.

Небо над пустошами всегда было странного оттенка — не синее, не серое, а какое-то выцветшее, будто старая фотография. Солнце светило, но не грело. Ветер нёс запах гниения, к которому привыкаешь настолько, что перестаёшь замечать.

Я обернулся.

Элеон возвышался за моей спиной — огромный, мрачный, ощетинившийся стенами и башнями. Город-крепость. Островок жизни посреди моря смерти. Его стены были сложены из бетона, камня и металла — всего, что смогли найти и переплавить. Наверху, на стенах, виднелись фигурки рыцарей и паладинов в белых плащах. Они смотрели в пустоши, высматривая угрозу. Или просто делали вид, что смотрят.

Элеон был моим домом. Единственным, что у меня осталось. Но каждый раз, глядя на него со стороны, я чувствовал себя... чужим. Словно этот город-крепость был не для таких, как я. Словно он терпел меня только потому, что я приносил пользу.

Я отвернулся и зашагал к Старому тракту.

К нему я вышел через час. Когда-то это была оживлённая магистраль — шесть полос, разделительная полоса, развязки, мосты. По ней ездили грузовики, легковушки, автобусы. Люди спешили на работу, домой, в отпуск. Теперь это была просто полоса относительно ровной земли среди руин, заваленная металлоломом. В отдалении тракт перегораживала баррикада — крупная авария из не менее двадцати машин: две фуры, автобус, легковушки. Следы пожара были до сих пор отчетливо видны.